|
— Дело известное, ты в государственные люди метишь! — Вовсе не в государственные люди... Какие тут государственные люди! А правду нельзя не признать. „Воris“ опять запустил пальцы в бакенбарды и уставился в воздух. — Общественная жизнь, это очень важно, потому что в развитии народа, в судьбах, так сказать, отечества... — Vаlеrien,— перебил „Воris“ внушительно,— il y a des dames ici. Я этого от тебя не ожидал. Или ты в комитет попасть желаешь? — Да они все теперь, слава богу, уже закрыты,— подхватил раздражительный генерал и снова запел: „Deux gendarmes un beau dimanche...“ Ратмиров поднес батистовый платок к носу и грациозно умолк; снисходительный генерал повторил: „Шалун! Шалун!“ А „Воris“ обратился к даме, кривлявшейся в пустом пространстве, и, не понижая голоса, не изменяя даже выражения лица, начал расспрашивать ее о том, когда же она „увенчает его пламя“, так как он влюблен в нее изумительно и страдает необыкновенно. С каждым мгновением, в течение этого разговора, Литвинову становилось все более и более неловко. Его гордость, его честная, плебейская гордость так и возмущалась . Что было общего между ним, сыном мелкого чиновника, и этими военными петербургскими аристократами? Он любил все, что они ненавидели, он ненавидел все то, что они любили; он слишком ясно это сознавал, он всем существом своим это чувствовал. Шутки их он находил плоскими, тон невыносимым, каждое движение ложным; в самой мягкости их речей ему слышалось возмутительное презрение — и однако же он как будто робел перед ними, перед этими людьми, этими врагами... „Фу, какая гадость! Я их стесняю, я им кажусь смешным,— вертелось у него в голове,— зачем же я остаюсь? Уйдем, уйдем тотчас!“ Присутствие Ирины не могло удержать его: невеселые ощущения возбуждала в нем и она. Он поднялся со стула и начал прощаться. — Вы уже уходите? — промолвила Ирина, но, подумав немного, не стала настаивать и только взяла с него слово, что он непременно посетит ее. Генерал Ратмиров с прежнею утонченною вежливостью раскланялся с ним, пожал ему руку, довел его до конца платформы... Но едва Литвинов успел завернуть за первый угол дороги, как дружный взрыв хохота раздался за ним. Хохот этот относился не к нему, а к давно ожиданному мсье Вердие, который внезапно появился на платформе, в тирольской шляпе, синей блузе и верхом на осле; но кровь так и хлынула Литвинову в щеки, и горько стало ему: словно полынь склеила его стиснутые губы. „Презренные, пошлые люди!“ — пробормотал он, не соображая того, что несколько мгновений, проведенных в обществе этих людей, еще не давали ему повода так жестоко выражаться. |
