|
— До некоторой степени известно. Она, сколько я могу судить, очень обрадовалась встрече с вами, ну и желает возобновить прежние отношения. — Возобновить,— повторил Литвинов.— Извините мою нескромность, но позвольте мне еще спросить вас. Вам известно, какого рода были эти отношения? — Собственно — нет, неизвестно. Но я полагаю,— прибавил Потугин, внезапно обратившись к Литвинову и дружелюбно глядя на него,— я полагаю, что они были хорошего свойства. Ирина Павловна очень вас хвалила, и я должен был дать ей слово, что приведу вас. Вы пойдете? — Когда? — Теперь... сейчас. Литвинов только руками развел. — Ирина Павловна,— продолжал Потугин,— полагает, что та...как бы выразиться...та среда, что ли,в которой вы ее застали третьего дня, не должна возбудить ваше особенное сочувствие; но она велела вам сказать, что черт не такой черный, каким его изображают. — Гм... Это изречение применяется собственно к той... среде? — Да... и вообще. — Гм... Ну, а вы, Созонт Иваныч, какого мнения о черте? — Я думаю, Григорий Михайлыч, что он, во всяком случае, не такой, каким его изображают. — Он лучше? — Лучше ли, хуже ли, это решить трудно, но ни такой . Ну что же, идем мы? — Да вы посидите сперва немножко. Мне, признаться, все—таки кажется немного странным... — Что, смею спросить? — Каким образом вы, собственно вы, могли сделаться приятелем Ирины Павловны? Потугин окинул самого себя взглядом. — С моею фигурой, с положением моим в обществе оно, точно, неправдоподобно; но вы знаете — уже Шекспир сказал: „Есть многое на свете, друг Гонца, и так далее . Жизнь тоже шутить не любит. Вот вам сравнение: дерево стоит перед вами, и ветра нет; каким образом лист на нижней ветке прикоснется к листу на верхней ветке? Никоим образом. А поднялась буря, все перемешалось — и те два листа прикоснулись. — Ага! Стало быть, бури были? — Еще бы! Без них разве проживешь? Но в сторону философию. |
