|
Внутренний голос говорил ему, что как жениху, как человеку уже степенному, не мальчику, ему не следовало поддаваться ни подстреканию любопытства, ни обольщениям воспоминаний. „Очень нужно было идти! — рассуждал он.— С ее стороны кокетство одно, прихоть, каприз... Она скучает, ей все приелось, она ухватилась за меня... Иному лакомке вдруг захочется черного хлеба... Ну и прекрасно. Я—то зачем побежал? Разве я могу... не презирать ее? — Это последнее слово он произнес даже мысленно не без усилия.— Конечно, тут опасности никакой нет и быть не может,— продолжал он свои рассуждения.— Ведь я знаю, с кем дело имею. Но все—таки с огнем шутить не следует... Моей ноги у нее не будет“. Литвинов самому себе не смел или не мог еще признаться, до какой степени Ирина ему казалась красивою и как сильно она возбуждала его чувство. День опять прошел тупо и вяло. За обедом Литвинову довелось сидеть возле осанистого бель—ома с нафабренными усами, который все молчал и только пыхтел да глаза таращил... но, внезапно икнув, оказался соотечественником, ибо тут же с сердцем промолвил по—русски: „А я говорил, что не надо было есть дыни!“ Вечером тоже не произошло ничего утешительного: Биндасов в глазах Литвинова выиграл сумму вчетверо больше той, которую у него занял, но ни только не возвратил ему своего долга, а даже с угрозой посмотрел ему в лицо, как бы собираясь наказать его еще чувствительнее именно за то, что он был свидетелем выигрыша. На следующее утро снова нахлынула ватага соотечественников; Литвинов едва—едва от них отделался и, отправившись в горы, сперва наткнулся на Ирину,— он притворился, что не узнал ее, и быстро прошел мимо,— потом на Потугина. С Потугиным он заговорил было, но тот неохотно отвечал ему. Он вел за руку нарядно одетую девочку с пушистыми, почти белыми локонами, большими темными глазами на бледном, болезненном личике и с тем особенным, повелительным и нетерпеливым выражением, которое свойственно избалованным детям. Литвинов провел часа два в горах и возвращался домой по Лихтенталевской аллее...Сидевшая на скамейке дама с синим вуалем на лице проворно встала и подошла к нему... Он узнал Ирину. — Зачем вы избегаете меня, Григорий Михайлович,— проговорила она нетвердым голосом, какой бывает у человека, у которого накипело на сердце. Литвинов смутился. — Я вас избегаю, Ирина Павловна? — Да, вы... вы... Ирина казалась взволнованною, почти рассерженною. |
