|
Литвинов глядел на нее с безмолвным изумлением. Выражение ее лица, угасших глаз — поразило его. Ирина улыбнулась насильственно и поправила развившиеся волосы. — Это ничего... я, право, не знаю... я, кажется, заснула тут. — Извините меня, Ирина Павловна,— начал Литвинов, — я вошел без доклада... Я хотел исполнить то, что вам было угодно от меня потребовать. Так как я сегодня уезжаю... — Сегодня? Но вы, кажется, сказали мне, что вы хотели сперва написать письмо... Я послал телеграмму. — А! вы нашли нужным поспешить. И когда вы уезжаете ? В котором часу то есть? — В семь часов вечера. — А! в семь часов! И вы пришли проститься? — Да, Ирина Павловна, проститься. Ирина помолчала. — Я должна благодарить вас, Григорий Михайлыч; вам, вероятно, нелегко было сюда прийти. — Да, Ирина Павловна, очень нелегко. — Жить вообще нелегко, Григорий Михайлыч; как вы полагаете? — Как кому, Ирина Павловна. Ирина опять помолчала, словно задумалась. — Вы мне доказали вашу дружбу тем, что пришли,— промолвила она наконец.— Благодарю вас. И вообще я одобряю ваше намерение как можно поскорее все покончить ... потому что всякое замедление... потому что... потому что я, та самая я, которую вы упрекали в кокетстве, называли комедианткой — так, кажется, вы меня называли?.. Ирина быстро встала и, пересев на другое кресло, приникла и прижалась лицом и руками к краю стола... — Потому что я люблю вас...— прошептала она сквозь стиснутые пальцы. Литвинов пошатнулся, словно кто его в грудь ударил . Ирина тоскливо повернула голову прочь от него, как бы желая в свою очередь спрятать от него свое лицо, и положила ее на стол. — Да, я вас люблю... я люблю вас... и вы это знаете. — Я? я это знаю? — проговорил наконец Литвинов .— Я? — Ну, а теперь вы видите,— продолжала Ирина,— что вам, точно, надо уехать, что медлить нельзя. |
