|
Оцуп согласно кивнул: - Познакомьтесь, пожалуйста, господа... Доктор Брунн, доктор Артахов. - Очень приятно, - сказал Артахов, протягивая Штирлицу большую, чуть не квадратную ладонь. - По-русски меня зовут Петр Потапович. - Очень приятно, - ответил Штирлиц, с трудом пожимая квадратную жесткую ладонь. - Пошли в комнаты, Петруша, - снова по-русски сказал Оцуп и сразу же пояснил Штирлицу: - Нас тут мало, русских-то, каждым мигом дорожим, чтоб по-своему переброситься, не обессудьте... В первой комнате, заставленной огромными шкафами красного дерева, оборудованными под музейную экспозицию, хранились русские складни: крохотные, деревянные, скромные; иконы, убранные серебром. - А здесь, - Оцуп распахнул дверь во вторую залу, - у меня самое прекрасное, что есть. Милости прошу. Он включил свет - яркие лучи ламп, направленных на стены, увешанные иконами, стремительно высветили длинные глаза Христа, молчаливый взгляд, обращенный на тебя вопрошающе и требовательно. Лица его были разными, Штирлиц сразу же угадал ш к о л ы: уж не Феофан ли Грек в подлиннике напротив меня? Откуда он здесь? Почему? Улица старого Мадрида, два русских, один из которых генерал полиции, второй "Петруша", и поразительная живопись Древней Руси. Вопрос чуть было не сорвался с его языка, но он вовремя спохватился; он не имеет права выказывать свое знание имени Феофана Грека; кто слыхал здесь о нем?! Кто, произнося эти два слова, может ощутить, как разливается сладкое тепло в груди?! Русский, кто же еще! А ты немец, сказал он себе. Ты Макс фон Штирлиц, ты не имеешь права хоть в чем-то открыть свою русскость, кто знает, может быть, именно этого и ждут. Кто? - спросил он себя. Оцуп? Или доктор Артахов? - Невероятно, - сказал Штирлиц, - я ощущаю торжественность Византии, я слышу их песнопения... - Никакая это не Византия, - насупившись, возразил доктор Артахов. - Самая настоящая Россия-матушка... Не доводилось у нас бывать? - Я проехал Советский Союз транссибирским экспрессом. В сорок первом, - ответил Штирлиц. - К сожалению, в Москве пробыл только один день, - все время в посольстве, был май, сами понимаете, какое время... - Понимаю, - вздохнул Артахов. - Май - дурное слово, происходит от "маяться"... Вместо того чтобы Черчиллю в ножки упасть да помириться, на тебе, Гесса, пророка движения, обозвали безумцем... - Ах, Петруша, не впадай, бога ради, в трясучку! Немчура все равно этого не поймет, - сказал Оцуп. - Да и я тоже. Артахов длинно выругался. - Не будет им прощенья за то, что дали себя сломать... Странно, подумал Штирлиц, отчего все русские, которых я встречал за границей, совершенно убеждены в том, что никто из окружающих не понимает мата? Неужели потому, что глубинная Россия практически не видала иностранцев, и поэтому сохранила веру в то, что ее язык неведом никому, кроме ее сынов и дочерей? А доктор этот из старых эмигрантов. |
