|
На Васильевском острове застроены набережная и Галерная гавань, восточная же и западная части острова - кочковатое болото, поросшее лесом и кустарником. Здесь в ночное время нередки грабежи. - И пошто ты в такое неудобственное место затесался? - спросил Хряпов, осматриваясь по сторонам. - Жизнь повернулась ко мне хвостом, вот и... - плаксиво ответил Митрич. - Сам ведаешь, уволили меня. - А мои дела, Митрич, тоже не веселят, - сказал, вздыхая Хряпов. - Барышников, подлая душа, против меня линию ведет. Он, грабитель, так полагаю, - Федору Григорьевичу Орлову "барашка в бумажке" сунул, и слых есть, что меня из придворных поставщиков турнут. Барышников, подлая душа, все откупа под себя умыслил взять. Вдруг Митрич остановил лошадь и соскочил с двуколки: направляясь поперек просеки, прорубленной в лесу для Большого проспекта, тяжело шел, опираясь на палку, атлетически сложенный, изрядного роста пожилой человек в сером плаще и темной шляпе. Огромный Митрич подбежал к нему, обнажил свою плешивую голову и, низко кланяясь и норовя поймать руку человека, чтоб, по лакейской натуре, облобызать ее, загудел: - Здравствуйте, батюшка Михайло Васильич! Тот, предупредив маневр Митрича, быстро заложил руки назад, полное, губастое, с большими серо-голубыми глазами лицо его заулыбалось. Громким, басистым голосом он спросил: - Уж не с позорища ли едешь, землячок? - С него, с него, Михайло Васильич, батюшка... Молитесь за упокой души раба божия Василия: с плеч головушку снесли ему. Михайло Васильич только рукой махнул, наморщил лоб, посмотрел вдоль просеки, в сторону Невы. - Торжествуйте, Немезиды и Минервы, - произнес он про себя. - Пожалуй, ныне надо ожидать, что убийцы доподлинные в графское достоинство возведены будут, аки Орловы господа... Ась? - добавил он тихо, чтоб не услыхал Хряпов, бывший в некотором отдалении. - Не знаю-с, не знаю-с... - оглаживая бородищу, смущенно подал голос Митрич. - Как всемилостивейшая матушка распорядится... - Токмо при матушке-та зело много батюшек... Ась? - улыбнулся глазами собеседник и вынул черепаховую табакерку. Митрич поспешно выхватил из камзола свою серебряную вызолоченную табакерку и, открыв ее грязными ногтями, с поклоном поднес собеседнику: - Прошу моего отведать. Забористый! Самого императора Петра Федоровича, покойничка - запасу-с... Батюшка, Михайло Васильич! Много вашей милости благодарны мы со старухой за своего племяша. Спасибо, что приделили его в свою фабричку. - Работает, работает. Тщусь надеждой - мастер из него выйдет добрый. В орнаменте разбирается и в оттенках цветных камушков имеет глаз отменно верный. Подъехала карета, открылась дверка, и красивый, в блестящей военной форме человек, высунувшись из кареты, командирским басом проговорил: - Вот он где. А я тебя, Михайло Васильич, ищу... Садись! - А-а, Алексей Григорьич! - попросту поклонясь, проговорил тот и, поддерживаемый Митричем, тяжело полез в карету графа Алексея Орлова. - Кто такой? - спросил Хряпов бывшего лакея, когда их двуколка двинулась вперед, шурша колесами по щебню. - Сам граф Орлов. - Да не про графа я. Алешка Орлов, сукин сын, задолжал моей фирме сверх пяти тысяч. Рябчиков жрать да пьянствовать любит, а денежки платить - нет его. - А другого-то нешто не знаешь? Ломоносов это. Самый что ни на есть ученый по России человек. |
