Элвин застонал. Мне совсем не нравилось, как выглядит его лицо в желтом свете приборов.

– Это не полная цитата, – заметила миссис Рузвельт. – Лучше всего по данному поводу высказался сенатор Шурц: «Это моя страна, права она или нет. Если права, я поддержу ее на верном пути. Если же нет, я помогу ей отыскать дорогу». Ну, теперь летите на подлодку, – сказала Элеонора Рузвельт. – Спасайте своего друга.

– Удачи, – ответила я. – Передайте Рыбаку мои наилучшие пожелания. Я искренне надеюсь, что все получится. Что все мы еще увидим новый, лучший мир.

Они вылетели из кабины «уиллиса», а я направила терраплан к маяку, который должен был привести нас к подлодке, а оттуда – к дому.

– Между тем, – добавила я напоследок, вспомнив взрыв в Каракее, сопровождавшийся странным растяжением времени, и сообразив, что он мог означать, – будьте осторожнее со своей находкой и постарайтесь сделать так, чтобы она не вышла вам боком. Опять.

Два месяца спустя

Тридцатиэтажная ракета ослепительно сверкала в знойном сиянии пустынного солнца – так, что больно было смотреть. Бетонная пусковая площадка зыбилась от жара, напоминая морскую гладь. Казалось, что механики, копошившиеся у основания ракеты, ходят по волнам.

По искаженной зеркальной глади к нам приближалась сотрудница Космического агентства в синем форменном комбинезоне.

– Мне передали, что у УСС есть груз для доставки на Марс, – сказала она. – И особые распоряжения касательно того, что с ним делать.

Элвин прислонился к «уиллису»; его налитые кровью глаза прятались за солнцезащитными очками-авиаторами. Он старался держаться непринужденно, и у него неплохо получалось. Только я знала, как тяжело ему стоять. Я не хотела, чтобы Элвин ехал, но он не мог пропустить самое интересное.

– Вот этот груз. – Я подала ей цилиндр из нержавеющей стали. – Распоряжение такое: захоронить как можно ближе к подножию горы Олимп.

– Без опознавательных знаков?

– Без опознавательных знаков.

Она кивнула.

– Я прослежу, чтобы все было исполнено. Вы останетесь посмотреть на запуск?

– Посмотрим из окна больницы. Видите ли, мой напарник наступил на собственные шнурки, упал и расшиб себе лоб, поэтому теперь вынужден соблюдать постельный режим.

Элвин вяло улыбнулся.

– Мне сейчас больно смеяться, поэтому слава богу, что шутка была несмешная.

В тот вечер мы сидели у окна в его палате и наблюдали, как ракета взмывает в небо над плоской вершиной столовой горы: огненная стрела, устремленная в космос.

– Здание консульства рухнуло, едва отряд успел погрузить тело в фургон. Еле-еле успели.

– Оно того стоило, – сказала я. – Он выполнил свою часть уговора. Заслужил.

– Предоставленные Димитриосом сведения все же нам пригодились. По крайней мере, теперь мы знаем наверняка, что это турки, а не русские: один из наших осведомителей сообщил, что те перехватили данные, когда он пытался продать их в Болгарии. Незаметно пробрались в его номер и сфотографировали карту, рисунки, все остальное. И благополучно убрали в архив – пылиться рядом с прочими околовоенными враками. Лишь пятнадцать лет спустя, когда Димитриос вновь попытался продать им эти данные, турки заподозрили неладное. Выехали на место, подняли тарелку с морского дна, а потом навсегда закрыли Димитриосу рот. Теперь новые технологии в их распоряжении, и очень скоро мир изменится. Наша позиция в нем будет отнюдь не такой выигрышной.

Может, оно и к лучшему, подумала я. Но вслух ничего не сказала.

Взмывающая в космос ракета отражалась в зрачках Элвина; он продолжал:

– Они утверждают, что хотят использовать новые технологии исключительно в мирных целях.