|
-- Вольтер был прав, нарекши вас Семирамидой Севера... Вольтер, конечно же, намекал на ассирийскую Шаммурамат (Семирамиду), которая правила при малолетнем сыне, как и Екатерина при Павле. О том, что Шаммурамат глубоко порочна, Екатерина знала, но не стала расшифровывать уязвления Вольтера, принимая на себя лишь похвалы его. -- Как хороши иллюзии! -- сказала она. -- Побольше бы нам, женщинам, таких иллюзий. Проводите меня до парка... В парке Потемкин тащил за нею складной стульчик и зонтик. Дунул ветер, посыпал меленький дождик, и камер-юнкер раскрыл зонтик над головою императрицы. -- Благодарю, -- отозвалась она, поворачивая к гроту на берегу озера. -- Укроемся от этого несносного дождя... Стоя подле нее в укрытии грота, Потемкин заметил синяки, безобразившие руки женщины, -- она застенчиво прятала их под шалью, а он думал: "Неужели она способна прощать... даже это?" Перехватив его взгляд, Екатерина строго сказала: -- Не будьте так внимательны ко мне, поручик... Это был ее женский секрет: Семирамиду Севера иногда под пьяную руку крепко поколачивал фаворит Гришенька. Императрица сказала, что скоро в Красном Селе начнутся большие маневры, но Потемкина она не включила в состав своей свиты, и он в злости сорвал тряпичный жгут со своего лба: -- Я для вас стал уже противен? Екатерина медленно подняла взор к его лицу. Один глаз Потемкина чуть косил, а другой был мертвенно-желтый, прищуренный, с жалобно текущей слезой... Она сказала: -- Дождь кончается. Не будем стоять здесь. И очень прошу вас не говорить, что бумаги Ломоносова на моем столе... Эта женщина, осыпанная самой грубой лестью лучших умов Европы и избиваемая пьяным любовником, уже начала работать над своим Наказом! Ее мучила модная в то время легисломания -- жажда силою закона сделать людей счастливыми... Потемкин нес над нею раскрытый зонтик. Какая там Шаммурамат? Просто баба. Да еще чужая... Дефензива -- оборона, офензива -- наступление. -- Ух, и дадим же звону! -- сказала Екатерина ("дать звону" -- это было ее любимейшее выражение). Коляска императрицы катила в Красное Село, грачи на пашне жадно поедали червей. -- Вот, -- показала на них царица, -- наглядная картина того, что сильный всегда пожирает слабого, а вечный мир -- выдумка Руссо и его голодающей братии. Смотрите, как эти птицы хватают жалких слепых червей... А по мне, так и люба драка! Но если уж драться, так лучше самой бить, нежели другими быть битой... Показались домики Красного Села, чистые родники звенели в траве у подножия Дудергофских гор, а на склонах их плескались разноцветными шелками шатры персидского Надир-шаха. Екатерина при въезде в лагерь увидела сына: Павел салютовал матери игрушечным палашом, возле него пыжился генерал-аншеф Петр Иванович Панин -- разгневанный и страстный милитарист, желавший все в России переделать на казарменный лад, большой поклонник прусских ранжиров. |
