|
Однако Ушакову велел держать флот в готовности. Лето на Руси выдалось холодное, дождливое, но хлеба вошли в рост, изобильны были и покосы. Хлеб и сено -- товары неразлучные, ибо как человеку хлеб надобен, так и скотина без сена не выживет, а могучей кавалерии воинской подсыпай еще и овса торбами исполинскими... Севастополь ждал приезда светлейшего. На флагмане "Рождество Хржстово" Ушаков велел подновить для гостя лучшую каюту, но Потемксин прежде заехал в Херсон и Николаев, где в общении с чинами флотгскими сам убедился, как много недругов у адмирала Ушакова: завищуют таланту, презирают за прямоту и открытый нрав, а победы приписывают удаче... Потемкин зачитал недругам Ушакова письмо Екатгерины. "Победу Черноморского флота, -- писала она, -- праздновали вчерась молебствием в городе у Казанской, и я была так весела, как давно не помню. Контр-адмиралу Ушакову великое спасибо!.." -- Если бы Федор Федорыч. -- рассуждал Потемкин, -- был при Роченсальме, флоту российскому не знать бы позора того, какой доставил ему принц Нассау-Зиген... Прав был князь Репнин, предупреждавший меня, что на рожон лезть -- ума не надо! Пока Ушаков был в море, Курносов утруждался в Байдарекой долите, принося в жертву флоту деревья старинные -- ради нужд корабельных. Когда же вернулся в Севастополь. Ушаков выразил желание повидать его сразу же. Был контр-адмирал мрачен. А разговор начал издалека -- с выговора мастеру: -- В погоне за флотом турецким не поспели мы. Скорость "султанов" лучше нашей. Обводы у них мастерские, по шаблонам французским... В штабе порта, сколоченном наспех из досок, благоухало мандаринами. В кувшинах алел турецкий "нордск" (гранатовый сок). В двери с улицы скребся черный ливорнский пудель. -- Прохор Акимыч, -- с натугою произнес Ушаков, -- ты уж крепись, сколь можешь. Выпала мне доля такая: нанести тебе, друг мой, рану страшную. Сердечную и кровоточащую... -- А что случилось-то? -- насторожился Курносов. -- Сыночки твои пропали безвестно у Роченсальме по вине принца Нассауского... Вряд ли спаслись! Курносой остался недвижим, будто окаменел. Собака скулила с улицы, просилась к хозяину. Ушаков отворил двери, впустил пуделя. Черныш, благодаря его вилянием хвоста, положил голову между ног хозяина, ожидая ласки. -- Вот и все, -- сказал Курносов собаке. Ушаков разлил по чаркам вино. -- Выпей! Горю твоему пособить не могу. Одно сделаю: пиши рапорт об отпуске "по болезни". Отпущу тебя. Езжай, куда глаза глядят. Может, даст Бог, и полегчает... -- Да куда ж мне ехать-то? -- горевал мастер. -- Не плачь. Свет велик... Ушаков выложил перед ним патент на чин бригадира: -- Вот тебе! С мундиром белым -- флотским. -- Ах, на что мне все? Если б не эта вот псина, руки б на себя наложил. |
