– Солдат делает то, что ему приказано, – сказал я. – Я никогда не получал удовольствия от того, что приходилось делать.

Тут я покривил душой. Случалось, что в сражении я ловил настоящий кайф. Я 1 раз даже убил человека голыми руками. Он пытался прикончить меня. А я после этого захлебывался от хохота и лаял по‑собачьи, а потом меня вывернуло наизнанку.

* * *

Признавшись, что я служил во Вьетнаме, я стал для начальника Мацумото ближе родного брата! Он вышел изза стола, подошел ко мне, взял меня за руку, заглянул в глаза. Для меня это было очень странное ощущение, чисто с физической стороны, – ведь на нем были резиновые перчатки и маска, как в операционной.

– Значит, мы оба знаем, что это такое, – сказал он, – когда тебя сажают на корабль и везут к черту на куличики ради смертоносной прихоти маниакального тщеславия!

32

* * *

Ну и денек!

Всего 3 часа назад я тихо и мирно сидел у себя на колокольне. А сейчас я оказался внутри тюрьмы особо строгого режима, и японский гражданин в маске и перчатках уверяет меня, что Соединенные Штаты для него – Вьетнам!

Мало того – он был еще активным участником студенческих антивоенных выступлений во время Вьетнамской войны. Корпорация послала его на экономический факультет Гарвардского университета, чтобы он разобрался, как и чем думают плуты и проныры, которые пустили под откос нашу экономику ради своих сиюминутных выгод, тащат деньги, предназначенные на научные исследования и культуру и новую технику и прочее и устраивают на эти деньги роскошные санатории, раздают самим себе громадные пенсии и премии в конце года.

Во время нашей беседы он пользовался всеми штампами антивоенной пропаганды 60‑х годов, описывая, в какую беду попала Япония из‑за своих заокеанских авантюр. Наша страна – гнилое болото. Здесь никому не светит никакой свет в конце тоннеля, и так далее, и тому подобное.

До тех пор я как‑то не задумывался над тем, что творится в головах неуклонно растущей армии граждан Японии в нашей стране – а ведь они должны были получить прибыль от всех предприятий и прочей собственности, которые были скуплены у нас их корпорациями. Им и вправду все это казалось чем‑то вроде войны за океаном, Бог знает ради чего, а особенно потому, что они, как и я во Вьетнаме, отличались от местного населения условно‑опознавательным цветом кожи.

* * *

Кстати, по поводу условно‑опознавательной окраски: вы имеете все основания думать, что после побега заключенных подстрелили множество ни в чем не повинных чернокожих, которые и в тюрьме‑то не сидели. Ничего удивительного, если Белые в нашей долине готовы были принять любого мужчину черного цвета за беглого рецидивиста.

Стреляй, а вопросы – потом. Я‑то всегда так делал.

Но единственный, кого подстрелили только за то, что он – чернокожий, хотя к беглецам он не имел никакого отношения, был племянник мэра Трои. Его, собственно, не подстрелили, а подранили. Правой рукой он с тех пор не владел, а потом ему ее выправили – микрохирургия творит чудеса.

А вообще‑то он был левша.

Его ранили, когда он находился в таком месте, где не полагалось находиться ни одному человеку, какой бы то ни было расы. Он разбил лагерь на территории Национального Лесного Заповедника, нарушив закон. А о массовом побеге из тюрьмы он и слыхом не слыхал.

А тут как БАБАХНЕТ!

* * *

Я на этих страницах иногда пишу «Черный» или «Белый» с большой буквы, а потом – с прописной, и мне все время кажется, что тут что‑то не то, как бы я их ни писал.