– Значит, так: с этого момента никаких подобных действий с вашей стороны, – безапелляционно заявил Иван Федорович. – И брату своему, то бишь сыну, скажите то же самое. Если вас к нему, конечно, пустят, – добавил судебный следователь по особо важным делам и уже иным, доверительным тоном произнес: – И вообще, перестаньте мне мешать.

Глава 18

Признание алексея карпухина

Восемнадцать лет – это уже тот возраст, когда юноше разрешено жениться по закону. То есть заводить собственную семью, отделяться от родителей и самостоятельно вести хозяйство. Да и то: сколь можно быть у отца на побегушках, когда ремесло медника вот оно, в руках. Разве у него получается хуже, чем у отца? Разве он худо лудит и мало посуды и прочей утвари уже починил самостоятельно?

Кроме того, можно наладить собственное дело, мастерскую завести или даже небольшой ремонтно-механический заводик. А что? Панкратий Федорович Морозов тоже начинал с солодовенного заводика. А потом вон как развернулся! Сейчас его торговый дом «Панкратий Морозов с сыновьями» всякому жителю Рязани знаком. Все большое завсегда с малого начинается…

Алексей Карпухин дошел до дома на углу улиц Краснорядской и Хлебной, поднялся на второй этаж и постучался в одну из дверей. Однако никто ему не открыл. Он постучал еще, затем прислонился ухом к полотну двери. За ней было тихо. Алексей начал стучаться громче, так, что нельзя было не услышать. Но вместо квартирной двери Катьки-шоколадницы отворилась соседняя дверь, и из нее высунулась голова девицы в бумажных папильотках:

– Чего колотишься как оглашенный?

– А Катька где? – обернулся в ее сторону Алексей.

– Нет ее. – Девица в папильотках понизила голос и, опасливо покосившись в сторону лестницы, сообщила: – Забрали ее…

– Кто? – не понял юноша.

– Полиция, кто… – Девица в папильотках посмотрела на Алексея, как смотрят подростки, считающие себя взрослыми, на маленьких детей.

– За что? – продолжал недоумевать Карпухин.

– Хмырь один заявил, будто она деньги у него украла, когда тот пьяненький у нее был. – Девица с презрением посмотрела куда-то вдаль. – Пришли фараоны, учинили шмон и нашли у нее какую-то богатую бумагу аж на тысячу рублей, – девица перешла на шепот. – Ну и забрали…

При упоминании про «богатую бумагу аж на тысячу рублей» внутри Алексея будто что-то оборвалось. Похоже, он заметно побледнел, на что собеседница отреагировала по-своему:

– Да ладно тебе… Что, на Катьке свет, что ли, клином сошелся? – Она пошире открыла дверь и, оценивающе поглядывая на парня, произнесла: – Может, зайдешь?

– Чего?

– Может, ко мне зайдешь, говорю? – повторила девица и призывно посмотрела на Алексея.

– Да нет, пойду… – рассеянно буркнул Карпухин и, повернувшись, стал, глядя в одну точку, как сомнамбула, медленно спускаться по ступеням.

Когда он вышел на улицу, ветер забросил ему в лицо горсть мелких жестких снежинок. Это привело его в чувство.

А что, собственно, произошло? У проститутки нашли ценную бумагу достоинством в тысячу рублей? А он-то тут при чем?

Она говорит, что это его, Алексея Карпухина, процентный билет? И он дал его ей на сохранение?

Чушь! Ничего он ей ни на какое сохранение не давал. Да и таких ценных бумаг у него отродясь не бывало и быть не может. Не заработал покуда. Так что ее слово против его. Ну и кому больше поверят? Ему, московскому мещанину и цеховому, не замеченному не только в противозаконных деяниях, но даже в мелких проступках и ребяческих шалостях, или какой-то там проститутке?

Бывал ли он у Катьки-шоколадницы?

Да, случалось.