Опустившись рядом с ним на пуфик, Рамона взяла его за руку. – В чем они пытались тебя уверить, – сказала она, – это все неправда. Вот это он всего больше хотел услышать от нее. – Ты о чем?

– Я немного разбираюсь в мужчинах. Я с первого взгляда на тебя поняла, до какой степени ты был невостребован. В эротическом смысле. Нетронут даже.

– Иногда я позорно не оправдывал ожиданий. Абсолютно не оправдывал.

– Некоторых мужчин надо охранять… если угодно, силой закона.

– Как рыбу и дичь?

– Я вовсе не шучу, – сказала она. Он ясно и определенно видел ее доброту. Она сочувствовала ему. Знала, что ему больно и почему, и предлагала утешение, за которым он, собственно, и пришел. – Они старались, чтобы ты почувствовал себя конченым стариком. А я тебе скажу такую вещь: старики пахнут старостью. Любая женщина подтвердит. Когда ее обнимает старик, она слышит запах затхлости и пыли, как от непроветренных вещей. Если женщина допустила обнять себя, и тут обнаружилось, какой он старый (поди знай, если он молодится) , а унижать догадкой не хочется, она, может, смирится. И это самое страшное! А ты, Мозес, элементарно молод. – Она обняла его за шею. – У тебя восхитительно пахнет кожа… Что понимает Маделин? Кукла в коробке.

Он думал о том, как чудесно вывезла его жизнь: чтобы стареющий себялюбец, законченный нарциссист, страдалец не самого достойного разбора получал от женщины умиротворение, которого ей на себя‑то не хватало. Ему приходилось видеть ее усталой, убитой, без сил, с омраченным взглядом, в сбившейся юбке, с холодными руками и приоткрывшими зубы холодными губами, распростертой на диване – малорослая женщина, грузная, но не о том же речь; усталая карлица с пепельным запахом усталости изо рта. Готовая повесть борьбы и разочарований, суемудрие и суесловие, за которыми лежит простая потребность – женская. Она чувствует, что я убежденный семьянин. Я по натуре семьянин, и ей хочется создать со мной семью. И мне мила ее домашность. Она терлась губами о его губы. Уводила, если не оттаскивала, от ненависти и изуверских расправ. Откинув голову, она дышала жарко, умело, рассчитанно. Куснула его губу, от неожиданности он дернулся. Прихватив губу, все сильнее забирала ее, отчего в Герцоге резко наросло возбуждение. Она расстегивала его рубашку. Гладила его кожу. Ерзая на пуфике, завела свободную руку за спину и расстегнула блузку. Они держали друг друга в объятьях. Он поглаживал ее волосы. Духами и плотью пахло ее дыхание. Они еще целовались, когда грянул телефон.

– Господи! – сказала Рамона. – Господи ты боже мой!

– Будешь брать трубку?

– Нет, это Джордж Хоберли. Наверно, видел, как ты вошел, и хочет все испортить. Зачем помогать ему в этом?

– Я бы тоже не хотел, – сказал Герцог.

Она перевернула аппарат и выключила звонок.

– Вчера он меня опять довел до слез.

– Последнее, что я знаю, – он собирался подарить тебе спортивный автомобиль.

– Сейчас он настаивает, чтобы я повезла его в Европу. То есть он хочет, чтобы я показала ему Европу.

– Я не знал, что у него есть такие деньги.

– У него их нет. Ему придется занимать. Это обойдется в десять тысяч долларов, если жить в гранд‑отелях.

– Интересно, какие слова он найдет?

– Для чего? – Что‑то в его тоне насторожило ее.

– Хотя бы для того, чтобы у тебя нашлись деньги на такое путешествие.

– Дело не в деньгах. Просто кончились отношения.

– А было им с чего начаться?

– Было, по‑моему… – Ее ореховые глаза диковато глянули на него с порицанием, скорее даже с грустным вопросом, какая ему охота заводить эти странные речи.