«Человек живет не наедине с собой, но заедино с братом своим… Все узрим Предвечного, и любовь и радость умножатся». Когда проповедники страха говорят, что другие люди только отвлекают тебя от метафизической свободы, ты должен повернуться спиной к этим проповедникам. Правильно и необходимо одно: чтобы мы занимались другими людьми, а они – нами. Без этой нужной занятости ты не боишься смерти, а культивируешь ее. Если же сознание неотчетливо представляет себе, для чего жить, для чего умирать, – оно способно только казниться и глумиться над собой. Тебе помогают в этом Рокко и Тина Зоколи, мне – мои несвоевременные письма… Что‑то голова кружится. Куда я дел «Катти Сарк»? Надо бы глотнуть.

– Надо укладываться спать. Того гляди свалишься.

– Я совсем неплохо себя чувствую, – сказал Герцог.

– Вообще‑то мне кое‑что надо сделать. Ложись. Я не кончил проверять задания.

– Пожалуй, я выхожу из игры. Уж очень хороша постель.

– Я тебя подниму попозже. У тебя масса времени, – сказал Асфалтер. – Спокойной ночи, Мозес.

Они пожали друг другу руки.

Наконец, он обнял свою дочь, а та сжала ручонками его лицо и поцеловала. Изнемогая от желания ощущать ее, вдохнуть детский запах, заглянуть в лицо, в темные глаза, погладить волосы, кожу под платьицем, он стиснул в объятьях ее косточки, бормоча:

– Джуни, лапочка, как я соскучился. – Надрывное у него счастье. И со всей невинностью и детскостью, в порыве чистой девчоночьей влюбленности она поцеловала в губы своего замученного, облапошенного, микробного отца.

Асфалтер рядом улыбался с выражением некоторой неловкости, потея лысым черепом, парясь в пестрой бороде. Они стояли на длинном сером марше перед Музеем науки в Джексон‑парке. Выгрузившаяся из автобусов ребятня шла черными и белыми косяками под учительской и родительской опекой. Сверкая на солнце, стеклянные двери в бронзовой гарнитуре ходили взад и вперед, и, торопясь, входили и выходили эти человечки, пахнущие молоком и писками, безоблачные головушки всех форм и цветов, надежда завтрашнего мира, в глазах размягченного Герцога, добро и зло, грядущие в него.

– Лапочка Джун. Папа соскучился.

– Папуля!

– Представляешь, Лук, – с жаром заговорил Герцог, сияя мучительно перекошенным лицом, – Сандор Химмельштайн уверял, что ребенок меня забудет. Он судил по своему приплоду, по своим хомячкам и морским свинкам.

– Герцоги сделаны из более благородной глины? – Асфалтер сказал это в форме вопроса. Но сказано было уступчиво, с добрым чувством. – Я подойду на это самое место в четыре часа, – сказал он.

– Всего три с половиной часа? Она для чего ее, собственно, выпустила? Ладно, не буду. Мне не нужны конфликты. Есть еще завтрашний день.

Одна заряженная мыслью частица, набухая и смещаясь подобием затянувшегося апарта (Мучительно больно упускать дочку. Пополнит число похотливых ослиц? Либо печальных красавиц вроде Сары Герцог, обреченной рождать детей, не ведающих ее души – ни Бога ее души? Или человечество выйдет на новую дорогу, оставляя его тип – дай‑то Бог! – в прошлом? Как‑то после лекции в Нью‑Йорке один молодой служащий, порывисто приблизившись, сказал ему: – Профессор, искусство – евреям! – Он стоял перед ним стройный, светлый, возбужденный, и в ответ Герцог только кивнул и сказал: – Раньше говорили – ростовщичество), отторглась, знакомо разбередив душу.

Вот вам новый реализм, подумал он. – Спасибо тебе, Лук. Я буду здесь в четыре. И пожалуйста, не носись с собой как курица с яйцом. Посмотреть, как вылупляются цыплята, и вел в музей свою дочку Мозес.