скрутили, он вырвался и опять выскочил на улицу... Что было потом,  он  не

помнит. Пришел в себя на бронированной амфибии  сил  самообороны,  которая

переправлялась через реку Сакава. Но дальше Одавары  проезд  был  запрещен

даже для транспорта сил самообороны.

   Потом он вдруг увидел себя царапающим горячий пепел, смешанный с пемзой

и  вулканическими  бомбами,  у  обочины  дороги  перед  городом   Одавара,

превратившимся в серую пустыню. И он лежал на этом мертвом слое пепла и  в

голос рыдал без слез. Почему-то  на  нем  была  изодранная  полевая  форма

майора армии сил самообороны. Каска съехала набок,  одна  щека  рассечена,

пальцы правой руки ободраны в кровь, на левой кисти  тоже  косая  ссадина.

Брюки и полуботинки оказались свои.

   Он был там на следующий день после большого  извержения,  он  узнал  об

этом много позже. Над Фудзи все еще полыхало багровое зарево.  Не  похожая

на себя гора все еще извергала черный дым и осыпала все вокруг пеплом.  Из

Одавары было видно, как по склону Хаконэ, извиваясь, течет  багрово-черная

лава. Бесился жаркий, опаляющий ресницы ветер.  Уже  после  того,  как  он

пришел в себя, его не раз охватывало безумное  желание  броситься  в  этот

раскаленный, смешанный с пеплом  вихрь.  Хотелось  кричать  и  разгребать,

разбрасывать во все стороны пепел - ведь там, под толстой  серой  пеленой,

возможно, где-то лежала Рэйко...

   Вернувшись в штаб и не слушая увещеваний Накаты и Юкинаги, он  бросился

к начальству и потребовал, чтобы его направили в спасательный отряд.

   Д-2 сначала  размещался  в  штабе  двенадцатой  дивизии  в  Сомахара  в

провинции Гумма, но когда оставаться  здесь  стало  опасно,  перебрался  в

тридцатый пехотный полк в  Сибата  провинции  Ниигата.  Онодэра  прибыл  в

Сибата и сразу же отправился во  второй  полк  в  Этиго-Такада.  Здесь  он

помогал эвакуировать  население  из  пострадавших  районов  в  Мацумото  и

Нагано, стараясь попасть на самые опасные участки. Он  работал  вместе  со

спасателями сто седьмого инженерного полка,  вывозя  людей,  оставшихся  у

подножия  Асамы  и  Эбоси  и  отрезанных  от   всего   мира   бесконечными

извержениями и обвалами. Он совсем не отдыхал и почти не спал.  Когда  ему

говорили, что необходим отдых, он просто не  понимал,  о  чем  идет  речь.

Конечно, иногда, не отдавая себе в том отчета,  он  засыпал  где-нибудь  в

палатке, или за рулем грузовика, или в полуразрушенной заброшенной хибаре.

Так прошел месяц, и он  бы  не  мог  последовательно  восстановить  его  в

памяти. Смутно вспоминал, как  вел  над  обрывом  сквозь  рушащиеся  скалы

обшитый железом фургон, или  засовывал  в  трещину  скальной  стены  шашки

динамита, или с плачущим ребенком на руках переходил вброд бурный поток...

И все время он ощущал колючий сквозящий ветер в выжженной пустыне души.  А

когда на волнах этого ветра  всплывало  известное  имя,  он  инстинктивно,

рукой профессионального убийцы погружал его в холодную пучину.