японцев, их язык, привычки и  нравы  сразу  не  исчезнут...  они,  японцы,

образуют где-нибудь свое  крохотное  государство...  опустятся  до  уровня

народца,  способного  оставить  потомкам  в  наследие  лишь  проклятия   и

недовольство всем миром... И они  будут  жить,  погрузившись  в  тоску  по

утерянной родине, в недовольстве своим уделом... Понимаете,  Тадокоро-сан,

о какой ставке идет  речь...  Конечно,  наверное,  хорошо  и  даже  должно

принять последний вздох любимой, оставаясь у ее ног...  Но,  Тадокоро-сан,

вы могли бы и благословить будущее своих братьев  и  сестер,  бежавших  из

тонущего дома... Правда, никто не услышит вашего благословения... и  почти

наверняка никто никогда об этом не узнает... Но все  равно,  Тадокоро-сан,

это же вы спасли десятки миллионов своих соотечественников. Понимаете?!  И

я об этом знаю, признаю это и свидетельствую  об  этом...  Тадокоро-сан...

Разве вам этого мало?.. Вы же сделали...

   -  Да,  да...  -  профессор  Тадокоро  согласно  кивнул  головой.  -  Я

понимаю...

   - Ну, вот и хорошо, наконец-то... - старик тяжело перевел дух.  -  Если

так... больше ничего  и  не  надо.  Ведь  вы...  вы...  для  меня  были...

последней, самой трудной проблемой... Откровенно говоря, мне  не  хотелось

оставлять вас  с  вашими  мыслями...  Да...  это  единственное,  что  меня

мучило... как горький осадок на сердце... Но теперь... я вас послушал... и

мне кажется, наконец-то я понял японцев... В японцах было для меня что-то,

не поддающееся моему пониманию...

   - Это... как же? - тон старика заставил профессора Тадокоро задать этот

вопрос чисто машинально, не вкладывая в него особого смысла.

   Старик коротко вздохнул. Помолчал. Потом его голос прошелестел:

   - Ведь я... не чистокровный японец... -  он  снова  замолчал,  потом  с

коротким выдохом сказал: - Отец ведь у меня... был китаец, монах...

   Профессор ждал, что старик еще что-нибудь добавит, но он молчал.

   - Ватари-сан...

   Профессор Тадокоро, спохватившись, поднялся  и,  усевшись  у  изголовья

постели, долго смотрел на старика, потом прикрыл  его  лицо  брошенным  на

татами темно-фиолетовым шелковым  кимоно.  Ветер  все  сильнее  задувал  в

комнату, кимоно трепетало. Тадокоро, спустившись в сад,  принес  несколько

камушков и положил их на рукава разлетавшегося кимоно.

   Потом он вновь уселся у изголовья старика и в печали  сложил  на  груди

руки.

   Свист ветра захлебнулся в страшном грохоте, земля зашаталась, где-то  в

железобетонном здании особняка с треском лопнула стальная балка.

3

   Сентябрь явился последним пиком.

   Граничившие  с  безумием  спасательные  работы,  продолжавшиеся   между

тайфунами, были полностью прекращены в конце сентября,  когда  при  взрыве

сразу погибли четыре  отряда  спасателей,  а  десантное  судно,  с  трудом

сумевшее взять на борт около ста человек, едва выйдя в  море,  попало  под

прямой удар тайфуна и затонуло.