— Ночью отправлюсь в Питер, — сказал он тихо после долгого раздумья, без ненависти и ревности к тому дню, что отнял у него Анну.

Скиталец

Под ужасным вечным дождем Виктор долго скитался по запутанным переулкам. Наконец добрался до Исаакиевского собора, прошелся по узкой питерской улочке и свернул в нужную арку, чтобы по крутой витиеватой лестнице добраться до самого верха и упереться в одинокую узкую дверь, так похожую на ту, что в прошлом веке открывал Раскольников. Внутри арендованной квартиры оказалось просторно, хоть и сумрачно. Грозовые тучи нависли прямо над небольшим оконцем, отчего Кирсанову почудилось, будто он очутился в клетке с тусклым стеклом, словно бежавший от заключения по иронии судьбы оказался в заточении. Внизу в маленьком дворике в форме квадрата, окруженном со всех сторон пожухлыми подъездами, орудовал метлой промокший плохонький дворник, ругаясь как сапожник на жизнь, погоду и неряшливых жильцов.

Недолго думая, беглец согрелся под пухлым одеялом и проспал до полуночи. Перекусил тем, что на скорую руку прикупил на вокзале, и снова заснул. Чем больше он лежал, тем более хотелось спать, как будто по капле из него уходили силы. Вскоре настигшая депрессия, что отнюдь не способствовала оптимистическим надеждам на новую безмятежную жизнь, превратилась в беспокойную бессонницу и утомительное психическое напряжение, ибо пришло понимание, что расстался он со своей подругой не на день или месяц, и даже не на год, а навеки. Ощущая сонливую слабость, Виктор, шатаясь, добрался до ванной комнаты. Увидев свое отражение, поразился, как до неузнаваемости изменилось его лицо за несколько дней: зрачки расширились, по смертельно бледным впалым щекам потекли слезы, бесконечный насморк и чихание затрудняли частое дыхание, да еще появившийся озноб сменился чувством жара. «Простудился, не иначе, под холодным питерским дождем», — подумал Кирсанов и еле добрался до края кровати, трясясь и вытирая платком лицо. Только принял лекарство от высокой температуры, как вдруг истошно закричал от боли сведенных мышц. Он не мог вспомнить, когда ел в последний раз, поскольку аппетит исчез напрочь. Более того, при мысли о еде усилилась боль в межчелюстных суставах, затем в спине, ногах и по всему телу. На потолке жутко полыхала яркая люстра, по запертой на ключ квартире плыли и дрожали уродливые тени, пугая и выдавливая ощутимый страх наружу. Внезапно потемнело в глазах.

Очнулся Виктор Алексеевич в темноте. Нет, сейчас он умереть не в силах! Вызвал скорую помощь и вскоре очутился в больнице.

Проснувшись, он разглядел белые стены, затем, подняв тяжелые веки, — своды потолка, и каждый вдох его был слышен в тишине.

— Ради Бога, скажите, что со мной! Я никогда прежде не испытывал таких болей, — с робостью вполголоса признавался Кирсанов строгой неторопливой докторше в белом халате.

— Что вы говорите! Никогда бы не подумала! Пришли ваши анализы. Полагаю, в последнее время вы часто пребывали в розовом свете? — быстро проговорила она недовольным тоном, не отрывая глаз от тонкой истории болезни пациента.

— И теперь вы можете ответить, что со мной? — невыразительно вымолвил он.

— Незачем хитрить, вы и сами все прекрасно понимаете… — неодобрительно качая головой, покрытой белой медицинской шапочкой, с нескрываемым раздражением произнесла докторша.

— Ничего я не понимаю! — возмутился Виктор, зевая.