— Незачем хитрить, вы и сами все прекрасно понимаете… — неодобрительно качая головой, покрытой белой медицинской шапочкой, с нескрываемым раздражением произнесла докторша.

— Ничего я не понимаю! — возмутился Виктор, зевая.

— Хорошо, я просвещу. Воля ваша поражена избирательным образом. Ни на что другое вы никогда не затратили бы столько физических сил и изобретательности ума, как на тот самый поиск, без которого невозможным становится вскоре само течение жизни.

— Чудно вы говорите, загадками.

— Какие уж тут загадки! У вас синдром отмены! — решительно произнесла врач.

— Какой синдром? — не понял Кирсанов.

— У любого, столкнувшегося с подобной бедой, появляется страх перед невыносимой болью, которую, кажется, невозможно терпеть, и потому надо сделать все, чтобы ее не было. Жизнь без дурмана превращается в невыносимые страдания.

— Без чего? Без дурмана? Вы полагаете, я — зависимый?

— Безусловно. На лицо все симптомы опиатного отравления.

— Вы что-то путаете. Я в жизни ничего запрещенного не принимал.

— Все так обычно говорят.

— Чушь какая-то.

— Голубчик, не собираюсь читать лекции о вреде, который вы нанесли своему здоровью, но, если хотите избавиться от пагубной привычки, придется перетерпеть ломку. С болью, жаром и температурой. Единственное, что могу сделать из уважения к вашему возрасту, чтобы облегчить страдания, — это прописать лекарства. Однако, как гражданину другой страны, для вас медикаменты и лечение не будут бесплатными.

Несколько дней пребывающий на больничной койке Кирсанов долго спал. Затем медленно отошел ото сна, и все, сказанное докторшей, показалось не то что невыносимым, а значительно хуже, поскольку от нахлынувших мучений так лихорадочно билось сердце, что, не ровен час, и остановиться могло. Спустя неделю, по всей видимости, переломную, понемногу стало отпускать: сквозь дрему от выписанных антидепрессантов уже меньше сводило мышцы, хотя все еще изнуряли высокая температура и жар; в глазах перестало темнеть при каждом подъеме, и голову начали посещать слабые мысли о еде.

Мысли… как раз они более всего теперь беспокоили Виктора Алексеевича. Чем лучше становилось самочувствие, тем чаще крутились в больной голове утомительные воспоминания о проведенном годе его не одинокой жизни без семьи. О страстной встрече с роковой женщиной и волнительном отдыхе с ней на Лазурном берегу Франции; о том, сколь долго он не мог поверить в чувства обворожительной красавицы, такие порой искренние и добрые; о головокружительном взлете карьеры вчерашнего тихони с внезапным назначением в руководство коммерческим банком, о сумасшедшей торговле сахаром-сырцом и баснословных миллионных кредитах. Могло ли хоть что-нибудь свершиться из всего этого без участия Анны? Отнюдь. А романтическое чудесное жилище в тихом центре? С узкой прихожей со встроенным шкафом, в зеркале которого отражался медный маятник в старинных часах с мелодичным звоном по всей квартире, сумрачная балконная штора от внешней суеты, на стене спальни писанный неким неизвестным художником портрет, тяжелая прикроватная тумба из гладкого дерева с обязательными ароматическими палочками… Был ли это сон, или год таинственной искушенной жизни?

При возникшем образе длинных тонких палочек в круглой вазочке вдруг что-то больно вспыхнуло и шевельнулось в Викторе, отозвалось приступом рвотного рефлекса, как если бы при глубоком пищевом отравлении организм подсказал, каким именно продуктом был отравлен. Он вскочил с кровати, суетливо зашагал по периметру взад и вперед. На лбу вновь выступил пот, волосы вмиг взмокли, стало сильно не хватать воздуха. Выскочив из палаты, он ринулся по коридору к лифту.