— Хвостатыми кометами проносились по небу ревизионные комиссии. И мимо меня тревожными ночами после проверок падали звезды — очевидно, сокращенные по штату. Иные из них, падающие метеоры, не успев сгореть и обратиться в пар, достигали суетной земли… — мечтательно вознеся взор к небу, то бишь к сводчатому потолку, молвил подследственный Вячеслав Николаевич, вспоминая, как облапошил приезжавших на поиски тонн сахара инспекторов.

— …и шлепались прямо на скамью подсудимых, — закончил длинную фразу случайно подслушавший дивную речь Широкого конвоир. — На выход!

До выхода на свободу, увы, было ой как далеко: Широкого вызвали на допрос.

— Меня тошнит от гнусного неистребимого запаха хлорки в камерах следственного изолятора. Как потом отмыть эту вонь? — спросил он, отряхивая спортивную куртку при входе в специально отведенный для проникновенных бесед кабинет с намертво прибитым стулом посередине.

— Согласитесь, Вячеслав Николаевич, вы сели в лужу, — ответил следователь в сером велюровом пиджаке с серебристыми нитками, что по цветовой гамме сливались с кучерявой сединой. — Лещинский Афанасий Петрович, следователь по вашему, так сказать, делу.

— Ну и что? С кем не бывает! Мне, полагаю, и представляться нет надобности. Вы и так все про меня знаете.

— Знал бы все — не пришел бы.

Широкий резким движением бухнулся на прибитый стул, скрестив ноги.

— Понимаю, вы чересчур умны, находчивы, деловой человек, делец до мозга костей, вашу бы изобретательность — да в мирное русло! Однако когда-то настает такое время, что пенки снимать уже не получается.

— Да знаю я! Уже все рассказал при задержании, во всем чистосердечно признался, мне нечего скрывать! Вы знаете, там достаточно много было сказано о том, какой Широкий плохой, какой Широкий хороший. Предполагаю, следствие объективно оценит ситуацию, а суд вынесет справедливое решение по данному вопросу. Но все же, когда будете выбирать между за и против, сделайте просто так, как подсказывает сердце. Готов поклясться на Библии, у меня нету ни копейки!

— Так и хочется воскликнуть: «Свободу Вячеславу Широкому!» Ваши последние слова подкупают запоздалым чистосердечным признанием.

— Насчет сердечного признания! Как раз хотел бы сказать пару слов по поводу моей супруги. Хотя мы и в разводе, но некоторое время находились вместе, проживали на общей кухне. Ситуация с арестом настолько обострила чувства, что я понял, ради чего стоит жить! Понял, что любил этого человека и люблю! Мне даже самому противно, что так относился к ней. Если будет возможность — а я уверен, что будет, — передайте, прошу вас: молю жену сохранить семью! Ей это сделать будет непросто после долгих лет одиночества. И все-таки! Прошу!

— Ваша речь, как струя горячего воздуха, способна растопить глыбу льда. Уверен, так и будет. Признаюсь, поражен: от полного самодовольства и следа не осталось, когда вы ее произносили! Актерски и мастерски! Была бы тут ваша бывшая супруга — не одну слезу проронила бы, ей-богу! Кстати, не она ли должна получить денежки, переведенные через прибалтийский банк в офшор? Вопрос риторический… Но я пришел сюда не за этим. Дело устроилось вами удивительно быстро, благодаря тому что действенный контроль за сохранностью сахара руководством комбината не осуществлялся. И все же: ведь нельзя украсть сорок два вагона сахара, чтобы рано или поздно это не вскрылось?

— Мы взяли сорок два вагона, из них один вагон нам полагался за хранение.