Я придерживаюсь той точки зрения, что сожжение Москвы было задумано еще до начала самой войны. О том, что древняя столица может оказаться в руках французов, думали давно. Император и полководцы не могли оставлять такой вопрос за скобками. Сдать Москву не было единоличным решением Кутузова. Фельдмаршал исполнял план, разработанный его предшественником Барклаем-де-Толли. Оставление Москвы не было неожиданностью для Александра I, хотя император и делал всеми силами вид, что крайне возмущен.

Почему я так думаю? Все, кто хоть немного интересуются историей первой Отечественной войны, знают, что отступление русской армии вглубь территории страны планировалось изначально. Наполеон хотел победить за счет двух-трех крупных сражений, вместо этого он был вынужден растянуть силы и постоянно заниматься налаживанием работы тыла. Впервые, насколько известно, мысль о том, что именно к такому повороту событий следует вынудить Наполеона, звучала еще в 1807 году, а в 1810 выработалась в основную стратегию на случай войны. И то, что для него сожженные Смоленск и Москва стали неожиданностью, говорит о промахах французской разведки, о недальновидности стратегов.

Но при этом думается мне, что и Барклай-де-Толли, и Александр I вряд ли исходили из того, что французская разведка работает из рук вон плохо. Напротив, успехи созданной Барклаем русской разведки наводили на мысль об опасности со стороны французской разведки. И я полагаю, что многие вопросы император и военный министр обсуждали с глазу на глаз, а принятые решения не доверяли ни бумаге, ни чужим ушам. Одним из таких вопросов, думается мне, и был вопрос о Москве.

Конечно же, здесь я что-то домысливаю, и этот подход таит в себе опасность. Велико искушение приписать государственному деятелю собственные мысли и отстаивать свою точку зрения, опираясь на конструкцию, изначально подогнанную под собственную гипотезу. Но я постараюсь не злоупотреблять, рассуждать логически, а уж соглашаться со мной или нет – право читателя и собеседника.

Итак, военный министр излагает императору свою стратегию ведения военных действий против Наполеона, война с которым, по их убеждению, стала неизбежной. Военный министр утверждает, что для того, чтобы не потерять армию, необходимо отступать вглубь страны, необходимо измотать противника, заставить его растягивать силы, нести неизбежную убыль личного состава, потерю лошадей и т. д. И император согласился с позицией военного министра. Это общеизвестно.

Но раз обстоятельства были таковы, то неминуемо возникали два вопроса. Первый: до каких пор должна была отступать русская армия? Ответ на этот вопрос в общих чертах понятен. Отступать до тех пор, пока силы не уравняются; пока не будет уверенности, что прямое столкновение не приведет к полному разгрому и потере русской армии.

И второй вопрос: а что делать, если отступление продлится до стен Москвы, а риск потерять армию по-прежнему останется чрезмерно высоким?

Барклай-де-Толли знал, что армия Наполеона может дойти до Москвы, сохранив высокую боеспособность и численность. А он был тем генералом, который не имел обыкновения приукрашивать положение дел в угоду его величеству. Но если даже представить себе, что Барклай-де-Толли не инициировал этот вопрос сам, то невозможно поверить, что этот вопрос не поднял Александр I. Иными словами, вопрос «Москва или армия?» перед ними стоял задолго до того, как армия Наполеона замаячила на горизонте Первопрестольной. Они должны были решить, что делать: стоять войскам насмерть на подступах к Москве или сохранить армию ценою оставления Москвы без сопротивления?

Если вдуматься, то выбор-то у Александра I был невелик: защищать Москву, рискуя остаться и без Москвы, и без армии, или остаться без Москвы, но с армией? Выбор его был однозначен: сохранить армию.