Гаврилов скомандовал «Сабли вон!», затем первым нанес Верещагину удар саблей, за ним ударил Верещагина палашом вахмистр Бурдаев. Молодой человек, обливаясь кровью, упал.

Граф Ростопчин обратился к Франсуа Мутону, который стоял с молитвенником в руках, уверенный, что в следующее мгновение его постигнет та же страшная участь. Но ему генерал-губернатор уготовил иную роль. «Дарую вам жизнь, – сказал ему граф Ростопчин, – ступайте к своим и скажите им, что негодяй, которого я только что наказал, был единственным русским, изменившим своему отечеству».

По знаку графа Ростопчина толпа расступилась. Едва ли веривший в счастливое спасение, Франсуа Мутон опрометью бросился бежать.

Граф Ростопчин со своей свитой не успел покинуть двор, как опьяненная первой пролитой кровью толпа бросилась на израненного Михаила Верещагина. Его привязали ногами к лошади и поволокли. Толпа хлынула прочь со двора.

Еще живого Михаила Верещагина протащили волоком по Кузнецкому мосту, по Петровке, затем через Столешников переулок на Тверскую, оттуда в Брюсов переулок. Здесь несчастного юношу забили до смерти.

Многие современники и очевидцы расправы над Михаилом Верещагиным составили описания этого события. Все они осуждали действия графа Ростопчина, но в целом молчаливо принимали во внимание обстоятельства военного времени. Пожалуй, только вслед за Львом Николаевичем Толстым исследователи стали уделять особое внимание эпизоду с расправой над Верещагиным и неизменно трактовать этот поступок графа Ростопчина как проявление каких-то низких, недостойных качеств – самодурства, трусости или ненависти.

Обратившись к роману «Война и мир», мы видим, что Толстой представил действия графа Ростопчина спонтанными, продиктованными вспышкой гнева. Граф будто бы искал, на ком выместить злобу, а тут ему напомнили о Верещагине. «Как это часто бывает с горячими людьми, гнев уже владел им, но он искал еще для него предмета», – писал Лев Николаевич Толстой. И чуть дальше:

«– Готов экипаж? – в другой раз спросил он.

– Готов, ваше сиятельство. Что прикажете насчет Верещагина? Он ждет у крыльца, – отвечал адъютант.

– А! – вскрикнул Растопчин, как пораженный каким-то неожиданным воспоминанием».

Но это художественный вымысел. В действительности расправа над Верещагиным не являлась вымещением бессильной злобы и была отнюдь не случайным, а спланированным действием. Граф Ростопчин приговорил его к смерти с самого начала. Именно поэтому московский генерал-губернатор не стал исполнять официального приговора, который был вынесен Михаилу Верещагину.

Московский магистрат и Надворный суд общим присутствием 15 июля 1812 года вынесли приговор: Михаила Николаевича Верещагина лишить доброго имени и в кандалах отправить на вечную каторгу в Нерчинск. Вышестоящая инстанция, департамент Московской палаты уголовного суда, подтвердила этот приговор.

Не ожидавший столь мягкого, по его мнению, решения граф Ростопчин подал рапорт в 6-й департамент Сената. Сенат рассмотрел дело 19 августа и оставил решение в силе, но добавил 25 ударов розгами.

Вопреки решению верховных властей, граф Ростопчин так и не отправил Верещагина на каторгу в Нерчинск. И дело тут не в том, что генерал-губернатор не успел этого сделать. Граф Ростопчин мог бы отправить Верещагина и Мутона в Нижний Новгород, куда в порядке эвакуации были переведены все остальные острожники. А уже оттуда арестанта перевели бы по назначению – в Нерчинск. Но вместо этого Федор Васильевич оставил двоих заключенных, Верещагина и Мутона, в Москве. А 2 сентября заранее распорядился перевести их из острога во дворец генерал-губернатора. Так что ни о каком спонтанном решении речи и быть не может.

Чем же так разозлил графа Ростопчина этот несчастный юноша? Да собственно, ничем.