Выше мы приводили слова графа Ростопчина, направленные через Франсуа Мутона захватчикам: «…Негодяй, которого я только что наказал, был единственным русским, изменившим своему отечеству!»

Так вот, беда заключалась в том, что вопреки этому заявлению Михаил Верещагин был далеко не единственным изменником, по крайней мере с точки зрения графа Ростопчина. Многие, очень многие считали, что необходимо пойти на уступки Наполеону. Одни не хотели терпеть лишения, не хотели ничем жертвовать. Другие не верили в победу. Третьи симпатизировали Наполеону и поддерживали его идеи.

Москва была неоднородной с точки зрения взглядов. В одних местах собирались настроенные патриотически толпы, готовые учинить самосуд над иностранцами и над теми, кого считали изменниками, да и просто над теми, кто казался подозрительным.

Но были и другие места, дома, залы. Там собирались те, кто полагал, что лучше уступить. Мы уже приводили свидетельства из воспоминаний Анны Григорьевны Хомутовой. Мы говорили о том, что даже ближайший друг графа Ростопчина, один из основоположников идеологии русской народности Николай Михайлович Карамзин, – даже он сомневался в победе русского оружия и считал, что лучше договориться с Наполеоном, лучше что-то уступить ему, чем потерять всё.

Мысли о возможности компромисса с Наполеоном присутствовали не только в среде обывателей. Брожение происходило и в умах военных деятелей. Вот что писал в донесении Александру I граф Ростопчин об одном из самых видных участников войны: «Я старался узнать образ мыслей Платова. Я жил рядом с ним. Он суетен, болтлив и отчасти пьяница. Я заключил, что теперь не следует раздражать этого человека. По неудовольствию Кутузов преследует его, а тот носится с вредными замыслами, говорит, что Бонапарт делал ему и казакам предложения, что при дурном обороте дел он знает, как ему поступить, что казаки за ним пойдут и пр.»

Подобные настроения сохранились и высказывались вслух и тогда, когда Наполеон уже занял Москву. Были такие, кто открыто осуждал действия графа Ростопчина, считал, что нужно было смириться с врагом ради спасения собственности. Филипп Филиппович Вигель вспоминал: «Я был тогда в провинции и видел многих, бежавших из Москвы. Конечно, не все, но некоторые из них показались мне и гадки, и жалки. Одни с досадой обвиняли правительство, зачем оно, допустив врага до древней столицы, не пало к его ногам и не вымолило мира, на каких бы условиях ему ни угодно было предписать его; другие проклинали Ростопчина за то, что он не вышел к Наполеону с хлебом и солью и не предложил контрибуции; за сгоревшие дома свои дали бы они выкупу, сколько бы потребовалось».

Князь Александр Александрович Шаховской беседовал с графом Ростопчиным и позднее в воспоминаниях пересказал слова нашего героя: «Угоревший от чада новопросвещения, купчик Верещагин пустился переводить, толковать и распускать в народе Наполеоновы прокламации, когда он сам уж был под Москвою, где начали проявляться другие Верещагины

и верещать по-заморскому; то должно было, чтоб узнать своих и показать чужим русскую ненависть к их соблазнам, предать одного народной казни и ее ужасом если не образумить, то хотя устрашить прочих сумасбродов».

Итак, мы видим, что Михаил Верещагин был далеко не единственным, а одним из многих, кто не только не разделял патриотического настроения, но и не стеснялся заявлять об этом вслух. Граф Ростопчин ставил своей целью подавить подобные настроения. Подвернувшийся Верещагин показался московскому генерал-губернатору подходящей кандидатурой для показательной казни. Граф Ростопчин назначил молодого человека в жертву, необходимую для устрашения инакомыслящих, для того, чтобы заткнуть им рты, чтобы никто из сомневающихся или симпатизирующих Наполеону не смел подавать голос, а напротив – дрожал бы от страха, ибо мог в любой момент оказаться на месте Верещагина.