Московский генерал-губернатор пытался добиться высочайшей санкции на показательную расправу.

Так, например, когда министр полиции направил в Москву приговоренного к казни за измену некоего Маруци, граф Ростопчин, рапортуя в письме Александру I от 13 августа 1812 года о готовности расстрелять изменника, заодно добавил: «Если бы этот негодяй Верещагин был тотчас наказан, многие бы держали себя тихо». По контексту понятно, что под наказанием Федор Васильевич подразумевал расстрел.

Однако император так и не дал согласия на казнь Верещагина. Граф Ростопчин не смог привести в исполнение замысел расстрелять юношу в назидание другим.

Но вот французы входят в Москву, в древнюю столицу, в которой благодаря усилиям генерал-губернатора до последнего момента царил порядок. Очевидец событий С.Н. Марин докладывал: «Граф Ростопчин… старанием своим достиг до того, что, невзирая на приближение неприятеля, в городе было совершенно покойно».

Александр Яковлевич Булгаков также вспоминал, что граф Ростопчин обеспечил порядок и спокойствие в городе до самого вступления неприятельских войск. Но одновременно своими афишами он сумел воодушевить народ на борьбу с захватчиками, сумел внушить не страх, а презрение к Наполеону, заставил поверить, что русский мужик с вилами страшнее французской пушки.

Сам граф Ростопчин рассказывал, что до самого вступления французов в Москву был только один случай, когда толпа пыталась учинить расправу над двумя немцами, принятыми за шпионов. Случай этот нашел отражение в афише Федора Васильевича, в современных источниках имеющей номер 9. «Вы знаете, что я знаю все, что в Москве делается; а что было вчера – не хорошо, и побранить есть за что: два немца пришли деньги менять, а народ их катать; один чуть ли не умер. Вздумали, что будто шпионы; а для этого допросить должно: это мое дело. А вы знаете, что я не спущу и своему брату – русскому.

И что за диковина ста человекам прибить костяного француза или в парике окуреного немца. Охота руки марать! И кто на это пускается, тот при случае за себя не постоит. Когда думаете, что шпион, ну, веди ко мне, а не бей и не делай нарекания русским; войски-то французские должно закопать, а не шушерам глаза подбивать».

Но когда неприятель входил в Москву, графу Ростопчину необходимо было развернуть ситуацию на 180 градусов, подать недвусмысленный знак народу, что теперь руки марать можно и даже нужно.

Мы помним, что в те времена большинство русских дворян говорило по-французски, на службе в русской армии находилось много иностранцев. С точки зрения простых мужиков они ничем не отличались от представителей неприятельской армии. Простой люд был приучен к тому, что человек, одетый по-иностранному и изъясняющийся не по-русски, есть лицо благородного сословия, за измывательства над которым может последовать жестокое наказание. Князь Шаховской пересказывал устный рассказ графа Ростопчина о встрече со старостихой Василисой, предводительницей стихийно образовавшегося партизанского отряда. «На вопрос, “много ли они перевели бусурманской саранчи”, Василиса за всех отвечала: “Таки их посильно место передушила наша вотчина; да та беда, что сперва наши с глупа боялись их убивать, чтоб не попасть за окаянных в ответ и только что от них хоронились; а как узнали, что нет запрета изводить злое семя, то и пошли всех душить…”».

Граф Ростопчин понимал, что простые мужики побоятся «попасть за окаянных в ответ». Что же касается деклассированной черни, то на нее генерал-губернатор не возлагал особых надежд, зная, что эти в первую очередь займутся грабежами, мародерством, а убивать начнут и чужих, и своих – всех, кто захочет помешать их разгулу. «Город наполнялся вооруженными пьяными крестьянами и дворовыми людьми, которые более помышляли о грабеже, чем о защите столицы, стали разбивать кабаки и зажигать дома», – вспоминал участник событий Николай Николаевич Муравьев-Карский.