Убийство Верещагина стало средством возбуждения толпы. Сигналом – отныне «нет запрета изводить чужое семя».

Разумеется, граф Ростопчин осознавал незаконность поступка, варварский характер расправы. В будущем он старался снять с себя часть вины за это убийство.

Так, в письме к императору наш герой пытался несколько смягчить впечатление от своих действий и отчасти представить самого Верещагина виновником зверской расправы. «Прежде чем покинуть мой дом, я позвал Верещагина, единственного злодея города Москвы, и, попрекнув ему его преступлением, велел нанести ему три сабельных удара. Он прикинулся мертвым, но увидав, что я уехал, вздумал бежать и попал в руки народной толпы, которая разорвала его на куски и волочила тело его по улицам, крича: вот шпион, изменивший нашему отцу».

В том же духе описывал Федор Васильевич Ростопчин случившееся в письме к Александру Федоровичу Лабзину: «Верещагин остался у меня на дворе лежащий от удара сабли, которой я велел ему дать, а что с ним делал народ, о том я узнал уже на другой день по выходе из Москвы. Верещагина же и Сенат осудил к кнуту, чего он был достоин».

Уже под конец жизни, в 1825 году, в мемуарах граф Ростопчин старался придать расправе над Верещагиным характер законной казни и описывал события так: «Приказав привести ко мне Верещагина и Мутона и обратившись к первому из них, я стал укорять его за преступление, тем более гнусное, что он один из всего московского населения захотел предать свое отечество; я объявил ему, что он приговорен Сенатом к смертной казни и должен понести ее, и приказал двум унтер-офицерам моего конвоя рубить его саблями. Он упал, не произнеся ни одного слова.

Тогда, обратившись к Мутону, который, ожидая той же участи, читал молитвы, я сказал ему: “Дарую вам жизнь; ступайте к своим и скажите им, что негодяй, которого я только что наказал, был единственным русским, изменившим своему отечеству”. Я провел его к воротам и подал знак народу, чтобы пропустили его. Толпа раздвинулась, и Мутон пустился опрометью бежать, не обращая на себя ничьего внимания, хотя заметить его было бы можно: он бежал в поношенном своем сюртучишке, испачканном белой краской, простоволосый и с молитвенником в руках.

Я сел на лошадь и выехал со двора и с улицы, на которой стоял мой дом. Я не оглядывался, чтобы не смущаться тем, что прошло. Глаза закрывались, чтобы не видеть ужасной действительности, и приходилось отступать назад перед страшной будущностью».

По свидетельству Степана Алексеевича Маслова, Верещагина, привязанного за ноги к лошади, волокли от дома графа Ростопчина на Лубянке в Брюсовский переулок и добили у церкви Воскресенья.

Во время отъезда из Москвы в свите графа Ростопчина находился художник Сальватор Тончи, которого в России звали Николаем Ивановичем. Благодаря его кисти сегодня мы знаем, как выглядел наш герой.

Поневоле художник стал свидетелем расправы над Верещагиным. Зрелище произвело на Сальватора Тончи столь ужасное впечатление, что по пути во Владимир он бросился бежать в лес, отчего-то решив, что граф Ростопчин и начальник канцелярии московского генерал-губернатора Аркадий Павлович Рунич в лучшем случае отправят его в Сибирь, а то и предадут страшной смерти, как Верещагина. Служащие канцелярии с казаками и крестьянами вынуждены были ловить беглеца. Они прочесывали лес, кричали и аукали, а перепуганный до полусмерти художник скрывался все дальше и дальше. Наконец его нашли. Однако отчаяние Сальватора Тончи оказалось столь сильным, что он попытался перерезать себе горло бритвой. К счастью, его успели остановить.

Сам Сальватор Тончи впоследствии говорил, что испугался, когда понял, что его везут во Владимир, а не в Рязань, куда заблаговременно уехала его жена княжна Наталья Ивановна, урожденная Гагарина.