Предписание № 9 от 15 октября 1812 года графа Ростопчина броницкому капитан-исправнику Давыдову: «С получения сего употребите всевозможное старание немедленно разведать от соседних и окольных селений и узнать наверное, – какие имели сношения с неприятелями живущие Броницкого уезда, в селе Авдотьине, поручик Новиков и, в сельце Валовом, надворный советник Ключарев; ибо дошло до сведения моего, что они принимали к себе больных из неприятельской армии, и многие французские чиновники их посещали; и уведомьте меня подробно и со всею точностию».

В письме от 27 октября 1812 года граф Ростопчин сообщал Сергею Кузьмичу Вязмитинову: «Живший в подмосковной сын известного г-на Ключарева взят под стражу по приказу главнокомандующего, быв употреблен неприятелем для склонения крестьян и отправления запасов».

Французы отступили, и в опустевшую Москву хлынули толпы грабителей и мародеров. «…Крестьяне толпою устремились грабить и захватывать магазины с солью, медную монету казначейства и винные погреба. Весь наш отряд, как бы затерявшийся в огромном пространстве Москвы, едва был достаточен, чтобы сдерживать чернь, вооруженную оружием, отбитым у неприятеля», – вспоминал Александр Христофорович Бенкендорф. Он же добавил в письме к генерал-майору графу Михаилу Семеновичу Воронцову, написанному по горячим следам 14 октября 1812 года: «Войдя в город с гусарами и лейб-казаками, я счел долгом немедленно принять на себя начальство над полицейскими частями несчастной столицы: люди убивали друг друга на улицах, поджигали дома. Наконец все утихло, и огонь потушен. Мне пришлось выдержать несколько настоящих сражений».

Остановить грабежи и мародерство было непросто по той причине, что многие офицеры, в том числе оказавшийся «за старшего» Иловайский 4-й, подавали дурной пример. Флигель-адъютант его величества князь Сергей Григорьевич Волконский, находившийся при штабе генерал-лейтенанта Винцингероде, рассказывал: «Иван Дмитриевич Иловайский с попечительным вниманием рассматривал отбиваемые обозы у французов, которые без исключения препровождались к нему на личный осмотр… Все вносилось в личное его обозрение, и как церковная утварь и образа в ризах были главною добычею, увозимой французами, то на них более обращал внимание Иловайский и делил все на два отдела: что побогаче в один, что победнее в другой. Эта сортировка Бенкендорфу и мне показалась странным действием, и Александр Христофорович спросил его: “Зачем этот дележ? Ведь все это следует отдать духовному начальству, как вещи, ограбленные из церквей Московских и следующие обратно в оные”. Но на это Иловайский отвечал: – Нельзя, батюшка, я дал обет, если Бог сподобит меня к занятию Москвы от рук вражьих, все, что побогаче, все ценное, доставшееся моим казакам, отправить в храмы Божьи на Дон, а данный обет надо свято исполнить, чтоб не разгневать Бога. – Попало ли все это в церкви на Дон или в кладовые Иловайского, – мне неизвестно, но верно то, что ни убеждения Бенкендорфа, ни мои увещания не отклонили Иловайского от принятого им распорядительного решения».

От грабежей со стороны донских казаков население страдало не меньше, отчего естественным образом изменилось и отношение к ним. «…Атаман Войска Донского пришел в немилость у погорелой московской публики, перестал быть у бород героем и у площадных патриотов», – писал граф Ростопчин Александру Дмитриевичу Балашову.

При этом графу Ростопчину вскоре поставили в вину взятую для государственных нужд посуду. В доме Обер-Шальме остался накрытым стол. Постояльцы бежали, не успев закончить трапезу. Ростопчин приказал взять из дома Обер-Шальме сервиз, поскольку во дворце генерал-губернатора посуды не осталось. Вскоре ему пришлось оправдываться по этому поводу. «Фарфор же и чашки я взял, как начальник города, коему ни пить, ни есть нельзя было, не имея ничего своего в доме.