|
– Л.М. Портной] в Москву, освобожденную от неприятеля, и когда мало-помалу начали съезжаться выехавшие из нее, общественное мнение оказалось к Ростопчину враждебным. В дни опасности все в восторженном настроении патриотического чувства были готовы на все возможные жертвы. Прошла опасность, и на принесенные жертвы и на понесенные убытки стали смотреть другими глазами. Хозяева сгоревших домов начали сожалеть о них и думать, что, может быть, и не нужно было их жечь. Они говорили, что одна из причин, которая погубила Наполеона, заключается в том, что он слишком долго зажился в Москве. Пожар Москвы мог бы испугать его и вынудить идти по пятам отступающей нашей армии, которая с трудом могла бы устоять перед его преследованием».
Так в обществе появились и стали укрепляться отрицательные оценки деятельности графа. То, что совсем недавно считалось несомненной заслугой, объявлялось некомпетентным действием, едва не обернувшимся катастрофой. Вот еще один пример подобной метаморфозы общественного мнения. Совсем недавно с восхищением говорили о том, что граф Ростопчин сумел сохранить порядок в городе до самого вступления неприятельской армии. Но теперь в его адрес стали поступать смехотворные обвинения в том, что он не только не предотвращал беспорядки, а напротив – своими действиями подстрекал народ к бесчинствам. Так произошло с афишей от 20 августа, текст которой приводится ниже. «Главная квартира между Гжати и Можайска. Наш авангард под Гжатью; место, нашими войсками занимаемое, есть прекрепкое, и тут светлейший князь намерен дать баталию; теперь мы равны с неприятелем числом войск. Чрез два дни у нас еще прибудет 20 000; но наши войска – русские, единого закона, единого царя, защищают церковь Божию, домы, жен, детей и погосты, где лежат отцы наши. Неприятели же дерутся за хлеб, умирают на разбое; если они раз проиграют баталию, то все разбредутся, и поминай как звали! Вы знаете, что я знаю все, что в Москве делается; а что было вчера – не хорошо, и побранить есть за что: два немца пришли деньги менять, а народ их катать; один чуть ли не умер. Вздумали, что будто шпионы; а для этого допросить должно: это мое дело. А вы знаете, что я не спущу и своему брату – русскому. И что за диковина ста человекам прибить костяного француза или в парике окуреного немца. Охота руки марать! И кто на это пускается, тот при случае за себя не постоит. Когда думаете, что шпион, ну, веди ко мне, а не бей и не делай нарекания русским; войски-то французские должно закопать, а не шушерам глаза подбивать. Сюда раненых привезено; они лежат в Головинском дворце; я их смотрел, напоил, накормил и спать положил. Вишь, они за вас дрались; не оставьте их, посетите и поговорите. Вы и колодников кормите, а это государевы верные слуги и наши друзья. Как им не помочь!»
Из текста абсолютно ясно, что граф Ростопчин стремился предотвратить стихийные расправы над иностранцами. Но после того как французы оставили Москву, его обвинили в том, что слова «Когда думаете, что шпион, ну, веди ко мне…» стали подстрекательством народа к самосуду. В мае 1813 года граф Ростопчин вынужден был оправдываться по этому поводу. «Глупо упрекать меня, что я возмущал народ против иностранных, говоря: тащите ко мне. Сим я принудил чернь водить ко мне все то, что им казалось подозрительно… И изо ста человек, кои у меня были в приводе, ни один не был бит, а по растолковании все отпущены. Те два немца, о коих вы говорите, навлекли на себя злость, говоря дурно о русских, браня их и заспорив с менялами. Но оба выздоровели».
Слава графа Ростопчина угасала, почти никто не желал более признавать его заслуг. Тяжелым испытанием для него стало отношение со стороны императора. Мы уже приводили воспоминания дочери нашего героя Натальи Федоровны Нарышкиной, в которых она утверждала, что Александр I «хранил глубокое молчание». |
