Многие, потерявшие кров и имущество, оказались в безвыходном положении. Граф Ростопчин приказал организовать специальное призрение для помощи всем оставшимся без жилья и средств к пропитанию. Для тех, чьи дома сохранились, были назначены ежедневные выплаты: по 25 копеек в день для чиновников; по 15 копеек в день для разночинцев. Флигель дворца генерал-губернатора на Лубянке граф Ростопчин отвел для проживания чиновников московской администрации и их семей, оставшихся без крова.

В декабре 1812 года граф Ростопчин обратился к императору с просьбой назначить комиссию для рассмотрения просьб разорившихся граждан. «Только председатель этого комитета должен быть человек честный, следовательно нелицеприятный, иначе Ваши благодеяния достанутся тому, кто больше даст», – писал Федор Васильевич его величеству. Председателем комиссии Александр I назначил давнишнего приятеля нашего героя, графа Николая Николаевича Головина. Того самого Головина, который в бытность Федора Васильевича камер-юнкером при великом князе Павле Петровиче служил гофмаршалом. Того самого графа Головина, который благодаря веселому нраву предотвратил дуэль между нашим героем и его обидчиками в 1794 году.

Предстояли гигантские восстановительные работы. Вопреки чаяниям лишенных крова москвичей эти работы продвигались крайне медленно. Граф Ростопчин оказался в крайне трудном положении. Одно дело поддерживать боевой дух в виду приближающейся вражеской армии и накануне неотвратимых боевых столкновений. Другое дело – сохранять оптимизм среди руин, когда предстоят годы и годы восстановительных работ. В этих условиях популярность генерал-губернатора графа Ростопчина начала стремительно угасать. Отношение к нему в целом и в частности к его деянию, к преданию Москвы огню, – а чтобы ни говорили и ни писали, а пожар Москвы считали исключительно заслугой графа Ростопчина, – неуклонно менялось. Голоса тех, кто считал подобную тактику борьбы с захватчиками варварством, звучали все громче и все смелее. Все настойчивее и настойчивее задавались вопросы: а нельзя ли было изгнать Наполеона, не сжигая собственных домов, и кто ответит за сожженные дома и возместит потери гражданам?

Положение графа Ростопчина усугублялось тем, что теперь не только поднимали головы откровенные противники его политики, но и многие из тех, кто совсем недавно поддерживал его, восхвалял его действия, ныне сменили взгляды и начали порицать и самого графа, и образ его действий.

Характерным примером подобных метаморфоз послужили письма Николая Михайловича Лонгинова. Выше мы цитировали его хвалебные отзывы о деятельности графа Ростопчина. Едва Наполеон оставил Москву, Николай Михайлович Лонгинов сообщил графу Воронцову: «Ваше сиятельство, будете в восторге, узнав, что только граф Румянцев и князь Куракин удостоились чести получить стражу к своим домам, и что французы прилагали все старания, чтобы отстоять их от соседних пожаров. Вообразите, что первый имел глупость или гнусность хвалиться этим за столом у ее величества императрицы-матери». Здесь не говорится о графе Ростопчине, но тон этого послания не оставляет сомнений, что автор целиком поддерживает действия нашего героя.

Но уже через несколько дней Николай Михайлович Лонгинов начинает говорить о графе Ростопчине совершенно иным тоном, теперь слова пронизаны неприязнью и раздражением. Он пишет все тому же адресату, графу Семену Романовичу Воронцову в Лондон: «Граф Ростопчин опасно болен во Владимире. От времени до времени он выпускает прокламации… Не скрою, что тон и слог не приличествует его сану. Это могло быть хорошо в начале в Москве… Прокламации подобного рода теперь особенно неуместны… Ростопчин воодушевил чернь, но теперь она разбрелась, и собрать ее в данное время трудно. Вообще, он слишком любит ремесло писаки».

Приведем воспоминания князя Петра Андреевича Вяземского, который проницательно описал смену настроений в древней столице: «При возвращении его [графа Ростопчина.