|
Мы уже приводили воспоминания дочери нашего героя Натальи Федоровны Нарышкиной, в которых она утверждала, что Александр I «хранил глубокое молчание». Это не совсем так. 23 ноября 1812 года император выпустил рескрипт на имя московского главнокомандующего графа Ростопчина, который был опубликован в газете «Московские ведомости». В обращении государя говорилось: «Граф Федор Васильевич! Обращая печальный взор наш на пострадавшую от рук злобного неприятеля Москву, с крайним сожалением помышляем Мы об участи многих потерпевших и разоренных жителей ее. Богу так угодно было! Неисповедимы судьбы его. Часто в бурях посылает Он нам спасение, и во гневе являет милость свою. Сколь ни болезненно русскому сердцу видеть древнюю столицу нашу большею частью превращенной в пепел, сколь ни тяжко взирать на опаленные и поруганные храмы Божии, но не возгордится враг наш своими злодействами: пожар Москвы потушен кровью его. Под пеплом ее лежат погребены гордость его и сила. Из оскорбленных нечестивой рукой его Храмов Божиих изникла грозная и праведная месть…. И так, хотя великолепнейшую столицу нашу пожрал несытый огонь, но огонь сей в роды родов освещать лютость врагов и нашу славу. В нем сгорело чудовищное намерение всесветного обладания, приключившее толико бедствий всему роду человеческому и приготовлявшее столько же зол предбудущим родам. Россия вредом своим купила свое спокойствие и славу быть спасительницей Европы».
Из этого рескрипта видно, что император понимал решающее значение пожара Москвы для разгрома великой армии, собранной Наполеоном, и для падения самого Наполеона. Позднее Петр Васильевич Знаменский, историк русской церкви, утверждал, что именно пожар Москвы склонил Александра I к мистицизму и к пониманию своего царствования как божественной миссии. В качестве подтверждения Знаменский приводил в своих трудах слова Александра I, обращенные в 1818 году к прусскому епископу Эйлерту: «Пожар Москвы осветил мою душу, и суд Божий на ледяных полях наполнил мое сердце теплотою веры, какой я до тех пор не ощущал. Тогда я познал Бога, как его описывает св. Писание. С тех только пор я понял Его волю и Его закон и во мне созрела твердая решимость посвятить себя и свое царствование Его имени и славе». Но рескрипта императора, опубликованного в газете, оказалось недостаточно для поддержки графа Ростопчина. Да и письма его величества в адрес московского генерал-губернатора уже не содержали той горячей признательности, которую мы видели в письме от 5 сентября 1812 года и в которой так нуждался граф Ростопчин в эти дни. С болью в сердце наблюдал наш герой, как превозносятся заслуги тех, кто не брезговал мародерством и даже рассуждал о возможностях на службе у Наполеона. Федор Васильевич писал Александру Федоровичу Лабзину: «Я вам скажу, что я ни шагу не сделаю, чтоб меня хвалили, любили и превозносили. Предоставляю сие о том, кои достойны сего подлостью, воровством и обманом». В действительности граф Ростопчин, чья кипучая натура требовала постоянного внимания, тяжело переживал как нараставшую враждебность со стороны народа, так и отсутствие знаков благосклонности со стороны государя. Он, конечно же, хотел награды, жаждал признания со стороны императора, со стороны народа. Еще 14 декабря 1812 года граф писал Александру I: «Когда В.И.В. угодно было выразить желание назначить меня главнокомандующим города Москвы… то я просил Вас для пользы службы не награждать меня ничем. Ныне, когда меня поносят… и когда меня обвиняют за то, что Москва была оставлена войсками и что я отказываюсь платить им миллионы, которых от меня требуют со всех сторон, считая меня уполномоченным тратить их тем рескриптом, в котором В.В. повелеваете мне заботиться о неимущих, я осмеливаюсь прибегнуть единственно к Вашей защите, ибо гордость, честь и преданность моя В.В. не позволяют мне искать иной защиты». Император хранил молчание. |
