Граф Ростопчин поспешил обратиться к графу Воронцову с просьбой похлопотать перед английским правительством о награде. «Мне чрезвычайно лестно мнение, какое имеет обо мне английское общество, и, признаюсь, какой-нибудь знак внимания от города Лондона был бы для меня драгоценен: шпага, ваза, право гражданства…» – написал Федор Васильевич в письме от 28 апреля 1813 года графу Воронцову.

По неизвестной причине ни на это, ни на следующее письмо граф Воронцов не ответил. Граф Ростопчин предположил, что его письма не дошли до адресата. Ровно через год наш герой написал новое письмо своему лондонскому другу. На этот раз он предпринял специальные меры и направил послание не по официальным каналам, а с оказией. Посыльным графа Ростопчина стал промышлявший в Москве английский купец, некий Левис.

И вновь, по прошествии года, наш герой обратился к графу Воронцову с просьбой, призванной отметить его заслуги и подать соответствующий пример российской власти со стороны властей английских. Насколько граф Ростопчин был уверен в благодарности английского правительства, мы видим из его слов. В письме от 28 апреля 1814 года графу Воронцову он писал: «…Полагаясь на Провидение, я не забочусь о будущем, будучи уверен, что если по стечению обстоятельств дети мои обнищают, им стоит съездить в Лондон и заявить в Сент-Джеймс-парке, что они дети московского генерал-губернатора 1812 года, и им будет что есть, пить и прожить в довольстве. Вы сообщили мне, что англичане очень мною довольны, что они хотели иметь мой портрет и что они воздают должное, быть может, свыше моих заслуг, чувству столь естественному в честном человеке – любви к Отечеству. Сделайте же мне одолжение, устройте, чтобы я имел какой-либо знак английского уважения, шпагу, вазу с надписью, право гражданства. Вы это можете по тому значению, каким вы пользуетесь в этой стране людей мыслящих». Подобный жест со стороны английского правительства в этот момент возымел бы большой эффект, поскольку в мае 1814 года в Лондон приехал российский император Александр I.

Граф Воронцов ответил на это письмо, объяснив свое молчание в течение года тем, что выжидал удобного случая. Опять-таки не исключено, что его сын, Михаил Семенович Воронцов, оказал определенное влияние на продолжение переписки. Впрочем, прямых подтверждений этому нет, разве что пространные ссылки Семена Романовича на горячие отзывы сына о графе Ростопчине. В те дни Воронцов-младший гостил у отца. Граф Семен Романович намеревался передать письмо в Москву с отъезжавшим в Россию адъютантом своего сына.

Действительно ли граф Воронцов собирался продолжать переписку и постоянно откладывал написание письма, как это бывает в жизни, или же он хранил затаенную обиду на графа Ростопчина – теперь неясно. Но будет справедливым отметить, что к этому времени бывший российский посол был глубоко разочарован в деятельности тех, кто в определенной степени мог считаться его воспитанниками. Он писал графу Ростопчину: «Сын ее [Екатерины Великой. – Л.М. Портной] низверг все, не заменив ничем; а внук ее имел несчастье быть окруженным мечтателями, которые, будучи исполнены самолюбия и тщеславия… начали свои опыты над бедной Россией… изобличая при этом столько же быстроты, сколько и неведения и легкомыслия…». Слова о бездарности правления Павла I обращены к тому, кто в годы правления этого императора был первым министром.