Граф Ростопчин приводил факты, пытаясь доказать, что сделал все возможное и что ныне его обвиняли в том, что было за пределами его возможностей. «Мое дело было сохранить спокойствие в столице, и тишина в ней пребыла до 2-го числа сентября. Взятие Смоленска, приближение неприятеля к Москве и Бородинская баталия не были тайны. Купцы начали отправлять свой товар с половины июля; дворянство тронулось с августа. Вопрошаю: кого я задержал? У кого взял лошадей, повозки? Многие говорят: он уверял, что Москва взята не будет; от этого мы и погибли. Но я опять спрашиваю: защита столицы от меня ли зависела? 2800 рекрут, 160 полицейских драгун и пожарная команда могли ли остановить Наполеона с 130 тысячью войска?»

В этом же послании нашло отражение отношение графа Ростопчина к фельдмаршалу Кутузову. «Я сообщал московским жителям все, что получал от главнокомандующего армиями. Я даже не был приглашен 1-го числа на военный совет, где было решено оставить Москву, о чем узнал уже в 11 часов вечера через письмо светлейшего князя Кутузова, – писал наш герой и со свойственным ему желчным юмором продолжал: – Теперь еще спрошу у вопиющих героев, решившихся отчаянно защищать столицу, выехав из оной: за что вы на меня негодуете?»

Особое удивление вызывало у графа то, что ныне он не видел в русском народе ненависти к французам. Обиды были забыты, едва неприятельская армия бежала за пределы России. В начале XIX века ненависть одного народа к другому была явлением редким, свойственным отдельным горячим головам, но не сколько-нибудь представительным частям общества. Граф Ростопчин же всегда культивировал свою галлофобию и стремился разжигать ненависть к французам даже тогда, когда никакой тактической необходимости в этом не было. Как я полагаю, его упрямство в этом вопросе стало также одной из причин неблагосклонного отношения Александра I. Но граф Ростопчин не понимал или не хотел понимать этого и продолжал искать поддержки среди непримиримых противников французов. Именно к ним обращался он, вероятно не понимая, что пытается опереться на так называемых «квасных» патриотов. «Зная образ ваших мыслей, любовь к Отечеству и страсть ко всему русскому, представляю себе, как вам больно, видя, что после всех адских деяний французских разбойников, после очевидных плодов разврата, ими посеянного в душах, сердцах и умах, пристрастие к ним не довольно не исчезло, но еще усилилось от учтивого какого-то сострадания к несчастным, с восклицаниями на их языке. Некоторые по губерниям взяли в услужение французских солдат, забыв, что руки, подающие им пить и есть, грабили, убивали русских, жгли Москву и оскверняли храмы Божии! Но заблуждение, ослепление и пагубное пристрастие столь сильны, что и 1812 год не может искоренить сих действий нравственного магнита, притягивающего нас к французам. Сих русских, записанных модою в развратный цех, не тронет печальный вид 7000 сожженных домов, следы варварства, мужества крестьян, геройство воинов, усердие и верность всех сословий, слава России, достойная награда твердости духа Государя, отца своих подданных и друга человечества…»

Франция в конце XVIII – начале XIX века задавала общеевропейское направление прогресса, несмотря на все потрясения, которые испытывала сама. Просвещенное общество, и не только российское, говорило по-французски, одевалось на французский манер, читало французские книги. Какими бы ни были спорными достижения французской революции, сама по себе эта революция знаменовала мучительные, драматические, но неизбежные изменения общественно-экономической формации.

Граф Ростопчин не видел или не хотел видеть того, что пытался встать на пути естественного развития общества. Он не замечал, что в погоне за былой популярностью отталкивает от себя прогрессивную часть общества, поскольку именно к таковой применимы его хлесткие выражения.

О, если бы граф Ростопчин свой желчный юмор обращал просто против некоего безликого «развратного цеха»! Но он высмеивал конкретных людей.