Но как бы то ни было, а с грабителями и мародерами вели борьбу. К возвращению в Москву графа Ростопчина уже было задержано около шестисот человек, двести из них были арестованы. 20 октября Федор Васильевич выпустил специальное воззвание к народу. Новая афиша призывала прекратить бесчинства: «По возвращении моем в Москву узнал я, что вы, недовольны быв тем, что ездили и таскали, что попалось на пепелище, еще вздумали грабить домы господ своих по деревням и выходить из послушания. Уже многих зачинщиков привезли сюда. Неужели вам хочется попасть в беду? Славное сделали вы дело, что не поддались Бонапарте, и от этого он околевал с голоду в Москве, а теперь околевает с холоду на дороге, бежит, не оглядываясь, и армии его живой не приходить; покойников французских никто не подвезет до их дому. Ну, так Бонапарта не слушались, а теперь слушаетесь какого-нибудь домашнего вора. Ведь опять и капитан-исправники и заседатели везде есть на месте. Гей, ребята! Живите смирно да честно; а то дураки, забиячные головы, кричат: “Батюшка, не будем!”»

Выше мы говорили о том, как граф Ростопчин, раздавая оружие из арсенала, назначил за него цену, с тем чтобы хоть как-то воспрепятствовать вооружению неблагонадежной черни. Теперь пришлось назначить цену за сданное оружие. В соответствии с указом императора церкви превратились в пункты приема. За каждое сданное ружье полагалось выплата в размере 5 рублей, за каждую пушку – 50 рублей.

И вновь граф Ростопчин прибегнул к своему излюбленному способу воздействия – агитации. Разбойничьей вседозволенности наш герой решил противопоставить дух патриотизма, сознание выполненного долга перед отечеством. Жажду легкой наживы он решил подменить чувством причастности к героическим деяниям. По приказу графа Ростопчина стали собирать материалы об участии крестьянских отрядов в борьбе против французов. Затем эти сведения публиковались в московских и петербургских газетах. Многие указом императора Александра I были представлены к наградам. Граф Ростопчин специально собирал старост из подмосковных деревень, чтобы вручение наград проходило публично.

Вопреки мнению нашего героя, Москва возрождалась для новой жизни. Вспомним, как сказал об этом Лев Николаевич Толстой: «…Трудно было бы объяснить причины, заставлявшие русских людей после выхода французов толпиться в том месте, которое прежде называлось Москвою. Но так же, как, глядя на рассыпанных вокруг разоренной кочки муравьев, несмотря на полное уничтожение кочки, видно по цепкости, энергии, по бесчисленности копышущихся насекомых, что разорено все, кроме чего-то неразрушимого, невещественного, составляющего всю силу кочки, – так же и Москва, в октябре месяце, несмотря на то что не было ни начальства, ни церквей, ни святынь, ни богатств, ни домов, была та же Москва, какою она была в августе. Все было разрушено, кроме чего-то невещественного, но могущественного и неразрушимого.

Побуждения людей, стремящихся со всех сторон в Москву после ее очищения от врага, были самые разнообразные, личные, и в первое время большей частью дикие, животные. Одно только побуждение было общее всем – это стремление туда, в то место, которое прежде называлось Москвой, для приложения там своей деятельности».

Впрочем, для многих вполне вещественным сигналом к возвращению на прежние места жительства послужило возвращение в древнюю столицу генерал-губернатора графа Ростопчина. В середине октября население Москвы составляло около трех тысяч человек. В конце года в последней афише № 20 от 25 декабря граф Ростопчин сообщал: «…Число простирается до 70 000 человек. Уже построено до 3000 лавок, в коих торгуют, и на торгах нет проезду».