Как бы то ни было, а развязка противостояния Екатерины Великой и графа Панина наступила во время заграничного турне уже взрослого великого князя Павла Петровича и его супруги великой княгини Марии Федоровны. Граф Никита Иванович Панин был отправлен в отпуск еще до начала путешествия. Он всячески отговаривал великого князя Павла Петровича от поездки за границу, пугая тем, что Екатерина II не позволит им вернуться обратно. Заграничное турне началось 19 сентября 1781 года. А на следующий день, 20 сентября того же года, граф Панин был отправлен в отставку.

К этому времени он превратился в старого, больного человека. Но его идеи продолжали жить своей жизнью. За границей, где о состоянии здоровья графа Панина не знали, плелись интриги, ставки в которых делались на него. Интереснейшие исследования в этой области, в том числе и о деятельности княгини Дашковой, провела историк Наталия Николаевна Зазулина.

Через полгода так называемое дело Бибикова позволило Екатерине II окончательно ослабить сторонников графа Панина. Сам Никита Иванович оказался в изоляции. «Граф Н.И. Панин, казавшийся из Шотландии, Парижа и Пруссии прежним могущественным вельможей, был больным, отставленным от дел стариком, а после истории с письмом П.А. Бибикова большая часть общества откровенно его избегала», – пишет Н.Н. Зазулина. События апреля 1782 года более похожи на остросюжетный детектив, впрочем, как и вся жизнь августейших особ.

Флигель-адъютант ее императорского величества Павел Александрович Бибиков направил курьером за границу к великому князю капитана Гогеля. Императрица поручила рижскому генерал-губернатору Юрию Юрьевичу Броуну задержать под благовидным предлогом курьера и снять копии с писем. Приказ Екатерины был исполнен. Но генерал-губернатору удалось перехватить лишь одно письмо, написанное Бибиковым в адрес князя Александра Борисовича Куракина. Остальные бумаги, вероятнее всего, Гогель держал постоянно при себе, поэтому найти и переписать их не получилось.

Но и письма Бибикова было достаточно. Флигель-адъютант ее императорского величества в послании к другу весьма неосторожно посетовал на страдания отечества, выразил «надежду на то, что все примет свой естественный порядок», а также изъявил готовность не словами, а делом выразить преданность их высочествам, то есть цесаревичу и великой княгине Марии Федоровне. Екатерина, конечно же, понимала, что под «естественным порядком» подразумевалось царствование прямого потомка Петра I, а не Ангальт-Цербстской принцессы, свергнувшей с престола своего мужа.

Бибикова арестовали. Генерал-прокурор князь Александр Алексеевич Вяземский и заведовавший Тайной канцелярией Степан Иванович Шешковский лично вели допросы. В первую очередь их интересовало, кому еще из окружения цесаревича кажется, что отечество страдает? Кто и каким делом готов выражать преданность их высочествам?

Бибиков, хотя и был страшно напуган и ожидал смертной казни, отвечал уклончиво, друзей не выдавал, а все свои двусмысленные выражения объяснял досадой на князя Потемкина. Конечно же, никто не поверил в его неуклюжую ложь. А круг лиц, разделявших тревогу о страданиях отечества, был вполне очевиден – Панины и Куракины. Но, убедившись, что ничего серьезнее болтовни они не предпринимали, императрица распорядилась прекратить следствие.

В огромной степени благополучным завершением дела Бибиков обязан великодушию Григория Александровича Потемкина. Дело в том, что среди прочих крамольных высказываний он допустил и крайне нелицеприятный отзыв о светлейшем князе. «Кривой, по превосходству над другими, делает мне каверзы и неприятности, но мне на это на…ть.