– А если во рту тает?

– Мороженое, что ли? – сделал кислую мину Егор.

– Мороженого сейчас днем с огнем. Нет. Предлагаю плитку швейцарского шоколада.

– Врешь!

– Крест на пузе!

– Гляди, Чебнева, за вранье боженька тебя накажет!

Таким манером они шутили еще несколько минут, понимая, что на самом деле ничего веселого их не ожидает.

Шпика взяли тихо и для прохожих незаметно. Как только он завернул вслед за Анной за угол, в крепкие объятия его сначала принял бывший борец Ремезов, а потом и Шишов с Бездельным навалились. Деваться соглядатаю было некуда.

Однако, привезенный на допрос, он не сказал ни слова. Понимал, конечно, что предъявить ему нечего.

В чайную она пришла задолго до предполагаемого времени встречи. Зал был небольшим, спрятаться особо негде. Только сесть в самом темном углу и закрыться газетой. Но если заказчик – профессионал, его на кривой козе не объедешь. Не заметит, так уж точно почувствует – его ждут.

Ну и главное. Если это тот самый, что попадался ей на местах преступления, то он видел ее и легко узнает.

Села прямо напротив двери. Зайдет, а она – здрасьте вам!

Анна уже четыре раза успела взглянуть на тятенькины часы, когда он появился наконец на пороге. Через мгновение они встретились глазами.

Злой гений

На этот раз незнакомец был в темном пальто, вроде бы неброском, но даже Анна с первого взгляда поняла: одежда не из шинели перешита. Поверх небрежно наброшено шелковое кашне и виднелся – куда ж без нее! – воротничок белой рубашки.

Вид авантажный, ничего не скажешь!

Не к месту вдруг вспомнилось смешное. Рудницкий рассказывал, что в январе на празднование восемьдесят четвертой годовщины смерти Пушкина – хотя как можно праздновать смерть? – Гумилев явился во фраке, белом атласном жилете и галстуке. Все так поразились, что его выступление было признано лучшим.

– Несомненно, Николая никто не слушал! – давясь смехом, говорил Рудницкий. – Все смотрели на это совершенно неуместное в данных обстоятельствах чудо. Но самым потешным было другое. Ирина Одоевцева поведала окружению, что наш денди чуть не отказался от выхода вообще. Оказывается, его черные носки, хранившиеся в шляпной картонке, съели мыши. Два часа Гумилев рыдал над бренными останками, потому что у него остались только белые, шерстяные. Спасительницей выступила Одоевцева, одолжившая капризуле носки своего отца.

Неизвестно почему, но вид незнакомца напомнил историю с фраком, и Анна, совершенно не желая этого, непроизвольно улыбнулась.

Потом он признался, что ее улыбка совершенно обезоружила его и выбила из колеи.

Внутренне подобравшись, незнакомец подошел к столику и сел напротив.

Неприятные какие у этого типа глаза. Белесые. Холодные. Безжизненные. В такие смотреть страшно.

– Я чай заказала, будешь?

– Чай здесь невкусный, кавказский. Крошка сплошная. Рекомендую кофе. У здешнего хозяина есть прошлогодний колумбийский. Вполне годный. С благородной кислинкой. Заказать?

– Пожалуй.

Этого момента она опасалась. Подойдет половой и, воспользовавшись этим, странный тип сумеет скрыться. Правда, у выходов караулят, но кто знает, может, этот человек с нездешним лицом и в нездешней одежде вылетит в трубу.

– Что угодно-с? – подлетел к ним парнишка в галифе с лампасами и красной рубахе навыпуск.

– Кофе вашего. Да покрепче.

Он не сделал ни одного движения и говорил так спокойно, что Анна убедилась: мерзавец что-то задумал!

– Сделаем-с.

Взмахнув полотенцем, парнишка убежал выполнять заказ.

Незнакомец снял и сунул в карман кашне, прикрыв рот ладонью, зевнул.

Ишь ты, гад, не боится.

Интересно, у нее сейчас такой же невозмутимый вид?

Нет, у нее не был невозмутимый вид, и, посматривая на ее напряженное лицо, Кама раздумывал, стоит ли именно сейчас затевать объяснения с уголовным розыском.