– Что вам от меня нужно? – глухим голосом спросила Ляля.

– Сведения, и ничего больше.

– О чем?

– Да обо всем понемножку. Так что? Начнем?

Ляля выпрямилась и села на край дивана, поправив волосы.

– Попробуем.

Через час Егер вышел из квартиры и, сев в машину, отправился в сторону центра города.

Она осталась в комнате одна. Некоторое время она сидела, безвольно свесив руки, а потом подошла к двери и подергала за ручку.

– Эй, кто там?

– Чего надо? – грубо ответили ей.

– Пить дайте.

– Потерпишь.

– Меня отпустят?

– Вернется начальник, скажет.

– Открой, мне в уборную надо!

Голос приблизился к самой двери.

– Сиди тихо и не рыпайся. Говорю же, вернется – скажет. И вообще – орать не советую. Начальник – он страшно злой!

– Неужели прям такой страшный? – игривым тоном поинтересовалась она.

– Лучше не спрашивай!

Ляля вспомнила сверлящий взгляд странных светлых глаз, поежилась и больше ничего спрашивать не стала.

Где же ты, мой соколик? Явишься ли выручать из беды?

Кама спешил изо всех сил и боялся, что не успеет.

Если бы Ляля упиралась еще хоть полчаса, так и случилось бы.

Но он успел и видел все собственными глазами.

Запрокинутое лицо сыщицы – он уже знал, что зовут ее Анна Чебнева – так резануло душу, что он даже замер на мгновение, настолько не ожидал от себя столь сильной реакции.

Однако тратить время на самоанализ было нельзя.

Кама дождался, когда черный автомобиль выехал из подворотни, и тронулся следом.

Теперь главное – не быть замеченным.

Если бы Анна знала, что с этой минуты ее жизнь зависит от человека, которого она считала преступником, была бы сильно удивлена.

Но, по странному стечению обстоятельств, все обстояло именно так.

Исповедь убийцы

Несмотря на позднее время, в управлении уголовного розыска жизнь била ключом. Во всех кабинетах горел свет, слышались голоса, топали сапоги и женские каблучки, вводили и выводили задержанных. Иногда вдруг наступала тишина, как будто в помещениях никого не было, а потом, как по команде, сотрудники вдруг начинали сновать из кабинета в кабинет, сталкиваясь друг с другом и обмениваясь последними новостями, напоминавшими о том, что за стенами здания УГРО продолжается обычная жизнь.

Анна любила этот шум. Ей казалось, пока улей гудит, все идет как надо.

Она сверяла данные, присланные криминалистами, с показаниями свидетелей и пыталась выловить все, что могло продвинуть дело.

К сожалению, ничего особо интересного специалисты не выяснили. По большей части подтвердили свои собственные выводы, сделанные по горячим следам на месте преступления.

И все равно ей казалось, она упускает нечто важное.

Что?

Среди снимков на глаза попалась фотография Матильды Кшесинской. Анна стала ее разглядывать.

Балерина была в сценическом костюме, богато украшенном драгоценными камнями. На голове и шее – груды жемчуга. Закинув руки за голову – не иначе чтобы талия казалась тоньше – и слегка наклонив гибкий стан, Матильда смотрела в сторону и вниз. Глаза затуманены, губы приоткрыты.

Фото было постановочным, виднелись следы ретуши, но почему-то сразу чувствовалось: это необычная женщина. Она отнюдь не была писаной красавицей, но Марья Николавна права – такую пропустить невозможно.

Погрузившись в материалы следствия, Анна и не заметила, как за окном начало теплиться утро.

Закуток, в котором стоял ее стол, был отгорожен от остального кабинета огромным шкафом, доверху набитым папками. Все вместе – шкаф и папки – несколько заглушало гул улья.