|
И так удачно, что сам удивился! Третьего августа мы его взяли. Ну, а потом все завертелось так, что мне и делать ничего не пришлось. Он же контра недобитая! За царя, за Отечество! Монархист хренов! На купола крестился! Тьфу! Вменили ему участие в контрреволюционном заговоре Петроградской боевой организации географа этого – Таганцева. Следователь наш Якобсон, что вел дело, позволял мне его допрашивать. Нагло вел себя твой поэтишка. Но бил я его не только за это. Все хотелось узнать про гребень, а он, как назло, молчал. Видно, чуял: как только все выложит, его хлопнут. Боялся смерти, ох как боялся.
– Ты врешь. Он не боялся. – Не веришь, значит? Дура ты, Анюта. Не был он благородным рыцарем! Не был! Умолял! На коленях ползал! Просил сохранить его никчемную шкуру! Ну и про гребень все выложил. Что золото необыкновенное. Что нет такого в природе. Описал девку с дельфинами. – Это ты его расстрелял? – Не его одного. Их там много было. На краю Ржевского полигона. Поиграл ножом и взглянул – ей показалось – с сожалением. – Тебя на полигоне закапывать жалко. Еще жить и жить. Так отпусти! Как же ей хотелось выкрикнуть эти слова! Не выкрикнула. Только губы сжала, чтоб не тряслись. – Мне убить тебя приказали. Я не согласился. Думал, вместе выскочим. Эх, Анюта, я ведь спасти тебя хочу. – От кого? Никита присел, положив фонарь на землю. Теперь она не видела его лица. – Только скажи, что согласна моей стать, и я всем глотку за тебя перегрызу. Никого не убоюсь. Любить тебя стану сильно-пресильно! Никому не отдам! А гребень Матильды все равно найду, и тогда ты полюбишь меня так же, как я тебя! В глаза мне заглядывать станешь, стелиться передо мной. Гребень желания хозяина исполняет, а у меня только одно – тобой обладать! Его голос звучал так страстно, что ей стало еще страшней. Да он просто одержимый! Такому что говори, что не говори. Никакие увещевания не помогут. Неожиданно Румянцев бухнулся на колени и пополз. Она почувствовала на себе его руки. Жадные, грубые, алчущие. И в этот миг ее покинули остатки самообладания. – Не трогай меня, ублюдок! Никогда я не буду твоей! Убей, если хочешь! Плевать! И гребень ничего не изменит! Ты – мразь, подонок, сволочь! Она отпихнула его от себя и пнула ногой. Никита вскочил. Фонарик, крутанувшись, осветил его искаженное бешенством лицо. Английский тычковый нож блеснул в руке. Она поняла, что это конец, и зажмурилась. Только бы не промахнулся. Ударил точно в сердце. Без крови. Выстрел прозвучал так громко, что Анна даже не вздрогнула, а дернулась непроизвольно. Эхо, многократно множа, понесло звук дальше. Румянцев продолжал стоять и смотреть на нее. Только глаза вдруг застыли и стали стеклянными. Еще мгновение они смотрели друг на друга, а потом Никита сделал шаг, упал ничком, плашмя и замер. Она подняла глаза и в неверном свете увидела стрелявшего. Тот спокойно убрал револьвер в карман. – Все в порядке, Анна? Ей казалось, что расцепить зубы и ответить не получится. – В порядке, – проскрипел кто-то ее голосом. Кое-как поднявшись, на деревянных, плохо гнущихся ногах она подошла к Румянцеву и, присев, приподняла его голову. Изо рта с бульканьем вытекала кровь, но он еще дышал. – Никита, – прошептала Анна, наклонившись к его лицу. Румянцев шевельнул алыми от крови губами. – Соврал я тебе, Анюта. Не ползал он. И не просил. Смеялся. Окровавленный… перед смертью… смеялся. Поэтишка твой… – Никита, ты… Но он уже не слышал. Егер подошел и встал у нее за спиной. – Оставь его. Она помотала головой: – Ты не понимаешь. |
