Анна взглянула так, что он поежился. Крылья ее веснушчатого – даже осенью не исчезли! – носа раздулись.

– Ты что, Егер, издеваешься?

– Как можно, мадмуазель!

– Я в ужасе. А еще мнила себя опытным сыщиком! Оказывается, я вообще никуда не гожусь в профессиональном плане. Не только поймать тебя не могла – умудрялась даже не видеть!

– Не переживай так сильно, – милостиво разрешил Кама.

Он-то как раз был доволен собой. Весьма.

– Меня не заметили ни Румянцев, ни Биндюжник. А ты вообще в тот вечер была сама не своя. Нервничала ужасно.

– Что, так очевидно было?

– У тебя всегда все написано на лице, – подтвердил Кама, чем расстроил ее окончательно.

Ну и как после этого служить в уголовном розыске? Любой преступник прочтет на ее лице все тайны. Как научиться сооружать бесстрастную физиономию, как у Егера?

Анна взглянула искоса. Даже сейчас у него на лице не написано ровным счетом ничего. Как будто никаких чувств не существует и в помине.

И тут же вспомнила, каким было это лицо, когда он смотрел на нее, стискивая в объятиях. А глаза!

Чтобы он не заметил ее смущения, Анна принялась резать соленый огурчик.

И в этот момент ее словно током ударило!

– Подожди, Кама! Недавно ты сказал, что кто-то поставлял Румянцеву информацию. В ресторане Биндюжник был с дамой. Я только сейчас поняла, где ее видела! Это дочь Ирины Родионовны, женщины, которая приходит к Рудницкому помогать по хозяйству. В ресторане Биндюжник звал ее Лялькой! Ну конечно! Ляля или Оля! Это она!

Кама, собиравшийся положить в рот кусок мяса, вздохнул:

– Час от часу не легче.

– Что ты хочешь сказать?

– Нам пора домой. Пей чай. Я расплачусь и покурю пока на улице.

– Мы торопимся?

Кама поднялся и бросил на стол салфетку.

– Чувствую, для продолжения разговора местный антураж не годится. И ты все время забываешь, что мы не на митинге.

Карты на столе

Разговор они продолжили, едва переступив порог ресторана. Говорили на ходу, торопливо, перебивая друг друга, словно стремясь наконец сложить из разрозненных кусочков целое.

– Никита даже головы в сторону Биндюжника не повернул, представляешь? Я подумала: неужели не узнал? Но, конечно, дальше думать не стала. Не могла даже представить! Никита – враг!

– Румянцев участвовал в задержании Глебова лично?

– Нет. Его не нашли той ночью. Думаешь, они уже…

– Вряд ли. Но раз Румянцев не участвовал в поимке, то Биндюжник мог его и не знать. Или он допросы вел?

– Нет. Допрашивал его начальник, а потом – из-за оружия – жандармы. Я тогда все время в больнице у тятеньки торчала. Чем занимался Никита, не вникала. Но что это меняет? Нетрудно выяснить: Румянцев при царе в сыскной служил.

– Наверняка Артемьев это выяснил и учел в раскладе. Сыщик – значит, искать умеет. Приехав в Петроград, Артемьев нашел старого друга и рассказал о задании, не называя имен. То, что Румянцев стал работать в ЧК, добавило ему очков. Чекисты любую дверь сапогом открывают. А вот о том, что Румянцев уже знал о существовании гребня, Артемьеву известно не было. Иначе не стал бы доверять твоему бывшему сослуживцу.

– Представляю, как Никита удивился, узнав, что Биндюжнику нужен клад Кшесинской.

– Удивился вряд ли, но наверняка обрадовался. Артемьев, по сути, развязал ему руки.

– Румянцев действовал осторожно. Следов не оставлял, свидетелей тоже. Даже оружие выбрал такое, чтобы кровь не брызнула на одежду.

– Не слышал, чтобы чекисты запачкаться боялись! – недобро усмехнулся Кама.

– Так он убивать не в чекистской одежде ходил, – ответила Анна с усмешкой.