– Какую? – Брюнхильда смотрела на него широко раскрытыми безумными глазами.

В коридоре послышались шаги и голоса. Брюнхильда напряглась. Тимофей потянулся к карману.

– Нет! – крикнула она.

– Я просто достану телефон.

– Зачем?

– Хочу включить песню.

Брюнхильда замолчала. Тимофей вытащил телефон, разблокировал экран и запустил SoundCloud.

Музыка звучала тихо; для того, чтобы разобрать слова, нужно было прислушиваться. Но Брюнхильда не могла не узнать собственной песни.

– Красивая лирика, насколько я могу судить, – сказал Тимофей. – Ты поешь на английском, акцент минимален. Следовательно, ты знаешь английский язык, и знаешь его превосходно. А с учетом того, что ты поприветствовала меня при первой встрече на неплохом русском, я могу заключить, что способности к языкам у тебя гораздо выше средних. Ты прекрасно схватываешь мелодику чужой речи. Музыкальный слух здесь играет важную роль.

Брюнхильда расслабилась от похвалы, но рука с ножом тут же вновь дернулась вверх, как только за спиной у Тимофея началось движение.

– Какого хрена тут… – начал было знакомым голосом повар.

– Убирайтесь! – взвизгнула Брюнхильда. – Вон отсюда, все, иначе я перережу ей горло!

– Твою сраную мать, – пробормотал Огастес.

Женский голос – кто-то из горничных – ахнул.

– Она просит вас уйти, – не оборачиваясь, спокойно сказал Тимофей. – Сделайте, как она говорит. – Спиной он почувствовал, что люди подчинились. И добавил: – Конрад, полагаю, в генераторной. Ему, возможно, нужен врач.

В коридоре послышалось неразборчивое ругательство, потом шаги. Тимофей вновь сконцентрировался на Брюнхильде.

– Ты сказала Веронике, что Лоуренс и Габриэла ссорились на английском и ты ничего не поняла. Это – ложь. Но поначалу я думал лишь, что ты просто не хочешь рассказывать о причине ссоры. Мой просчет. Я был сам не свой после того, как увидел Габриэлу с отверткой в глазу.

– Какой же ты умный, – прошептала Брюнхильда, и на глаза ее навернулись слезы. – Я так хотела с тобой познакомиться! А она… Она все гребла под себя! Всю жизнь все доставалось ей, понимаешь?! Ей и только ей! А ко мне все относились как к маленькому неразумному ребенку. Дарили сладости, игрушки. Как будто я – никто! Как будто никогда и ничего не смогу добиться.

– Понимаю, – кивнул Тимофей.

– Нет, ты не можешь этого понять! – Брюнхильда переходила от тихого плача к буйной истерике мгновенно.

– Я прекрасно понимаю тебя, Брюнхильда.

– Ненавижу это имя! Меня даже назвали по-идиотски, совсем не так, как Габриэлу!

– Брю?

– Да. Лучше – Брю.

– Хорошо, Брю. Ты всю жизнь была в тени своей сестры. Тебе хотелось, чтобы на тебя обратили внимание. Хотелось почувствовать себя главной героиней. Ты написала сама себе первое письмо, получила результат. Однако тебе хотелось большего. Хотелось, чтобы о тебе говорили все, весь мир. Тем более что ты этого заслуживала. История с анонимками должна была стать просто толчком, верно? А потом все, весь мир узнал бы, что у тебя есть отличная песня. И ты стала бы звездой. Ты стала бы намного более популярной, чем Габриэла!

Брюнхильда молча смотрела на Тимофея. Она тяжело дышала, ее глаза были широко раскрыты, и лезвие ножа немного приопустилось.