Элиот, сдавленно ругающийся сквозь зубы и костерящий куда-то пропавшего Чарльза, сумел взять под контроль большую часть вышедшей из-под контроля силы, и теперь выглядел как принявший человеческую форму сгусток непроглядной тьмы, в районе головы которого ярко сияла пара лун-серпов. Дальнейшая концентрация магии грозила привести к повторной потере контроля или даже смерти, а потому парень принял единственное разумное в этой ситуации решение: в два шага вышел из комнаты и, подняв обе руки, начал выпускать сумрак прямо в небо, с большим трудом контролируя направление его движения. Яростная, разрушительная стихия плохо подчинялась человеку, совсем недавно решившему стать её хозяином.

Наливающиеся фиолетовым цветом шрамы с каждой секундой всё больше и больше разрастались, пронзая болью не только тело, но и душу, символизируя тем самым ту цену, которую Элиоту приходилось платить за управление неподвластными ему силами. В момент, когда их плотная вязь распространилась и на плечи, в спину юноши уперлись маленькие, но жаркие, словно раскаленные факелы, ладони. От стремительно распространившегося по телу пламени на глазах Элиота выступили слёзы, а ноги — задрожали, грозя вот-вот подкоситься и повалить его на землю. Но незамеченные им метаморфозы, за которыми прямо сейчас наблюдала только подоспевшая к полуразрушенному зданию и склонившаяся над не подающим признаков жизни учителем королева, были в сотни раз более ошеломляющими, чем даже огромной силы вихрь, созданный четырнадцатилетним ребёнком.

Густые потоки серого, непроглядного тумана охватили всё в радиусе двадцати метров, но область эта не продолжала расти; её, словно помещённого в стальную клетку зверя, сдерживали тысячи золотых нитей, берущих начало в заметно более маленькой по сравнению с Элиотом фигурке, упёршейся в спину юноши обеими руками и вдобавок прижавшейся лбом. Всё уменьшающаяся пульсация разрушительной магической аномалии позволяла предположить, что ещё чуть-чуть — и всё закончится, но мысли Эстильды сейчас были очень далеко от этого места. В глубине воспоминаний она глазами маленькой девочки наблюдала за катастрофой, в которой была убита её мать. Точно такой же вихрь, взявший начало в тронном зале дворца — и такие же нити, что сдержали тёмную магию, не позволив ей полностью поглотить сердце Констеллы…

Глава 11. Сны о былом

Элиот, в какой-то момент осознавший, что его тело более не терзает ужасная боль, открыл глаза и замер, боясь даже просто пошевелиться. Перед ним, рассержено сопя и склонив увенчанную рогом голову к самому лицу юноши, стоял единорог, растворившийся в потоке магии Астерии. Это был именно тот дикий зверь — Элиот знал, что не мог ошибиться, ведь именно таким он его запомнил в тот день.

— На твоём месте, рогатый, я бы этого не делал. — Элиот мысленно приказал Альмагесту пробудиться, но вместо привычного отклика и разливающейся по телу силы он не ощутил ничего, будто и не было у него никогда Северной Короны. — Хороший единорог… Красивый… Добрый…

Юноша медленно, не сводя взгляда с дикого зверя, принялся отступать, всей душой надеясь на то, что единорогу маленький человек покажется неинтересным… Но стоило только Элиоту отойти на несколько метров, как лес вокруг поплыл и сменился богатым интерьером одной из дворцовых в комнат, в которой можно было с лёгкостью узнать спальню принцессы, в которой почему-то отсутствовала часть вещей.

— Ну-ну, дорогая, не стоит плакать — твоего зайца ещё можно зашить…

Юноша обернулся — и с огромным удивлением уставился на непривычно молодую, но всё-таки похожую на себя королеву Эстильду, на полу перед которой сидела маленькая светловолосая девочка, сжимающая плюшевого зайца с открученной головой. Рефлекторно Элиот шагнул вперёд, узнав в малютке Астерию, но окружающий мир в очередной раз изменился.