– Кинисайд, – эхом повторил Донован.

– У них еще и клички были. Фауст и Мефистофель. Но я‑то знал их в лицо…

– Значит, Мефистофель – это… Кинисайд, а Молот – Фауст?

– Молот – это Молот, – загудел Тошер подобием смеха.

– Кто же тогда Фауст? – спросила Пета.

Гул усилился, перерастая в лавину, грозившую оставить после себя страшные разрушения:

– Фауст – это бесхребетный трус и дерьмо… Колин Хантли. Он…

Донован и Пета, пораженные, переглянулись.

– Колин Хантли? – переспросил Донован. – Он‑то тут при чем?

– Потому что я спал с его дочерью… Он‑то все и затеял… – Лицо Тошера исказила победная гримаса. – Никак он не мог смириться, что его… драгоценная дочка… трахается со мной…

Смех вырвался наружу, а вместе с ним и собиравшаяся с силами лавина. Она вырвалась из Тошера, и он зашелся в диком кашле. По щекам покатились слезы.

В соседней комнате Золтан разразился громким лаем и начал бросаться на закрытую дверь.

Донован и Пета поднялись.

– Спасибо тебе, Тошер. Понимаю, чего тебе стоило обо всем нам рассказать.

– Это тебе пришлось отвалить мне полкуска фунтов, – тяжело и надрывно дыша, сказал Тошер. – Надеюсь, мой рассказ того стоил…

Донован и Пета вышли из дома. Даже отойдя на приличное расстояние, они слышали, как воет посаженная на цепь собака, как бьется и рвется из заточения.

Из свинцового неба на дома, больше похожие на бараки, посыпалась холодная изморось.

Никогда в жизни Донован не был так благодарен судьбе за глоток свежего воздуха.

27

– Мне все о тебе известно.

От неожиданности Кинисайд чуть не выронил пластиковую чашечку с кофе. Он выбрал этот автомат именно потому, что к нему почти никто не подходил – в длинном коридоре полицейского участка он стоял на отшибе, – и рассчитывал, что ему никто не помешает. Он обернулся – прямо за спиной стояла Джанин и улыбалась. Он быстро посмотрел по сторонам: вокруг больше никого.

– Что ты имеешь в виду?

– Что сказала, то и имею, – улыбка на лице стала шире.

Он еще раз бросил взгляд вокруг себя: точно никого. Захотелось схватить эту глупую курицу, швырнуть о стену, заткнуть ее поганый рот. Но вместо этого он попробовал прибегнуть к испытанному приему – улыбнулся ей в ответ обезоруживающей улыбкой.

– И что же тебе известно?

– Во‑первых, наркотики.

– Наркотики? Но я не…

– Мне известно, как ты обираешь торговцев. Как заключаешь сделки с поставщиками. Как шантажом заставляешь своих информаторов заодно торговать наркотой, как ты их избиваешь… – Она пожала плечами. – Продолжать?

– Что‑нибудь еще?

– Остальное еще круче, – снова улыбнулась Джанин.

Кинисайд тут же вспомнил о Хантли и о сделке, которую ему вот‑вот удастся заключить. В горле застрял ком. Он внимательно посмотрел на Джанин: в ней появилась какая‑то уверенность в себе, которой он раньше не замечал. Это неприятно поразило его. Он заволновался.

– Чего ты добиваешься? – спросил он очень тихо.

– О, очень многого. Главное – хочу с тобой поквитаться. Впрочем, меня устроят и деньги, так что можешь купить мое молчание.