Не говоря больше ни слова, он повернулся и пошел в дом тяжелой шаркающей походкой. Донован и Пета восприняли это как приглашение, закрыли за собой дверь и последовали за хозяином.

Тот прошел в комнату и медленно опустился в старое потертое велюровое кресло. Донован и Пета сели на такой же видавший виды и весь в пятнах диван напротив.

В соседней комнате не унималась собака, теперь она еще и скреблась в дверь.

Помещение больше походило на свалку. Старый телевизор в углу на перевернутом ящике из‑под консервов. Запчасти от мотоцикла, разбросанные по полу. Старые пивные банки. Переполненная окурками пепельница из паба. Осколки и обломки – свидетельства сломанной, поруганной жизни.

Донован вздрогнул: узнаваемая картина.

Если бы он продолжал жить как раньше, его бы вскоре постигла та же участь.

Он вспомнил вчерашний вечер и почувствовал тошноту. Решил не обращать на нее внимания.

Он должен работать.

– Заткнись, Золтан! – то ли рыкнул, то ли прокричал Тошер и зашелся приступом кашля. Собака продолжала лаять.

– Кто это? – Тошер кивнул в сторону Петы.

– Пета Найт. Коллега:

Тошер кивнул, на секунду в глазах зажегся огонек, как у прежнего Тошера при виде хорошенькой женщины, но тут же погас, уступив место отвращению к самому себе.

– Что‑то не очень ты торопился, – сказал Тошер.

Донован нахмурился.

– Но я знал, что ты в конце концов меня найдешь, – продолжал он надрывно хрипеть. – Ты или кто‑то из ваших… я смотрел новости. Хантли и его… дочка…

– Тошер, что вам известно? Что произошло?

– А мои денежки? – Тошер почти улыбался.

– У меня в кармане.

– Покажи.

Донован вытащил бумажник, отсчитал десять пятидесятифунтовых купюр, которые снял со счета «Геральда». Тошер взял деньги, пересчитал, положил в карман. В глазах не алчность, а нужда и голод.

– Так что же произошло? – спросил Донован. – Почему вы решили, что к вам обязательно кто‑нибудь наведается? Почему именно сейчас?

– Вот почему. – Тошер вытянул вперед обе руки ладонями вверх.

Даже при тусклом свете зрелище было жуткое. В середине обеих ладоней кожа другого цвета – тонкая, нежно‑розовая. Левая еще и изуродована. Тошер поднял ее вверх.

– Сюда попала инфекция, началось заражение крови. Повезло, что вовремя спасли. Что не пришлось отрезать руку. – Он громко хрюкнул – видимо, усмехнулся. – Да уж, повезло.

– Вас пытали? – ужаснулась Пета.

– Думаете, у меня всегда был такой голос? – скривился он.

Гости молчали.

– Они не только загоняли в ладони гвозди. Много чего еще сделали… Такого, что я никак не могу вам показать. – Он опустил глаза в пол, потом снова поднял. – И рассказать не могу. Потому что тогда придется все пережить заново. – По телу прошла дрожь, глаза смотрели в никуда. – А я… я не хочу туда возвращаться. Просто… поверьте мне на слово.

Пета и Донован молча переглянулись. Тошер посмотрел сначала на него, потом на нее.

– Говорил же я тебе, говорил, – в глазах сверкнуло злорадство, – они что‑то замышляют. Но ты так и не появился.

Донован с трудом сглотнул слюну.

– Прости, но мне пришлось… заниматься другим делом.

– У тебя, кажется, пропал сын?

Донован молча кивнул.

– Плохо, – сказал Тошер. К злорадству добавилось отвращение к самому себе, лицо исказила уродливая гримаса. – Но все же не так плохо, как у меня…

Донован открыл рот, но Тошер не дал возразить.