– Господи, – воскликнула Пета, когда они подъехали к поселку, – ну и картина!

Почти во всех построенных более полувека назад одноэтажных коттеджах в швейцарском стиле, предназначавшихся раньше исключительно для летнего отдыха, сейчас обитали постоянные жильцы. Во двориках машины. Но чем дальше они ехали, тем больше машины во дворах напоминали разбитые колымаги, вскоре сменившиеся почерневшими от огня ржавыми каркасами. С них давно сняли и унесли все, что могло пригодиться в хозяйстве, и теперь они догнивали на грязных щербатых улицах.

Дома все меньше походили на пригодные к обитанию, но там все равно кто‑то жил.

– Град Божий. – Пета покачала головой.

– Только солнца нет, – заключил Донован.

Из опасения налететь на кочку или булыжник, а то и попасть в незаметную яму, Пета ехала на черепашьей скорости – Донован постоянно смотрел в карту и сверял адрес. Наконец они остановились у нужного дома.

Штукатурка с каменной крошкой, которой он был покрыт, потрескалась и отваливалась, на грязных окнах висели засаленные занавески в сеточку. Старая гнилая крыша поросла мхом. На углу дома высилась гора мусора и отходов. Входная дверь, похоже, когда‑то была выкрашена в зеленый цвет.

– Нам сюда? – Пета не скрывала отвращения.

– Сюда.

Они прошли к дому по едва заметной тропинке. Донован набрал в легкие побольше воздуха и постучал.

Подождал.

За дверью громко залаяла собака.

Через некоторое время послышались тяжелые шаги.

– Кто там?

Голос был хриплым, скрипучим.

Пета насторожилась.

– Тошер, это вы? – крикнул Донован. – Может быть, вы меня помните? Меня зовут Джо Донован. Я когда‑то работал корреспондентом.

– Да… – Ответ прозвучал с надрывом и свистом, как будто вырвался прямо из разрушенных легких, за ним последовал звук, который в равной степени можно было принять за лающий смех и за предсмертный хрип. – Как же, помню. А теперь проваливай.

Донован и Пета переглянулись. Внутри продолжала истошно лаять собака. Донован попытался уговорить Тошера:

– Понимаю, Тошер, что вы, возможно, не желаете со мной беседовать, но не могли бы все‑таки уделить мне минут пять‑десять, не больше?..

Из‑за двери несся только собачий лай.

Донован посмотрел на Пету, пожал плечами:

– Я заплачу.

– Сколько? – после некоторой паузы последовал вопрос.

– Пятьсот фунтов.

Из‑за двери снова донесся не то смех, не то предсмертный хрип.

– Тысячу.

– Тошер, у меня с собой только пять сотен. Решайте – или столько, или ничего.

Послышалась возня. Хлопнула дверь внутри, и собака уже лаяла где‑то в глубине. Потом донеслось лязганье снимаемой с двери цепи, открывающихся щеколд и замков.

Донован попытался скрыть потрясение при виде стоявшего на пороге человека. Это был Тошер, но от самоуверенного красавца байкера не осталось и следа. Перед ними стояло физическое воплощение голоса, который они слышали из‑за двери. Когда‑то черные как смоль волосы поседели. По‑прежнему длинные, они висели клочьями, сквозь них поблескивал розовый череп. Лицо покрывали глубокие морщины – словно кто‑то высосал из него жизнь. На иссохшем теле висели дешевая футболка и джинсы. Он вроде был того же роста, но казался ниже, словно тело, скрюченное страшным ударом, так и не смогло распрямиться.

Но ужаснее всего были глаза. Совершенно мертвые, они словно закрылись после чего‑то жуткого, что им довелось увидеть.

– Да уж, – проскрипел Тошер, прекрасно понимавший, почему Донован так на него смотрит, – два года – срок немалый.

Не говоря больше ни слова, он повернулся и пошел в дом тяжелой шаркающей походкой.