Они вышли из «Интермеццо». За спиной таял голос Джима Уайта, певшего о том, как здорово сегодня гоняться за торнадо.

Майки провел ночь в парке. Он не собирался возвращаться домой.

Накануне вечером ему удалось, хотя и с некоторыми трудностями, выскользнуть из своего квартала. Он бежал по узким улочкам, перемахивал через заборы, пробирался через садики. Майки не опасался, что кто‑нибудь из соседей сдаст его полиции – они с полицией не общались. Он петлял, чтобы замести следы, стараясь причинять как можно меньше ущерба людям, которым вряд ли понравилось бы проникновение в их садики и палисадники. Самым страшным было наткнуться на собаку – здесь их превращали в настоящих убийц.

Оставив позади свой квартал, он перебежал улицу. Ему даже удалось прыгнуть в автобус, направлявшийся в центр города. Он задыхался от бега, в глазах плескался ужас, его трясло как в сильном ознобе, но водитель, как ни странно, не возражал против его присутствия в салоне. Майки сел подальше от других пассажиров, старался ни на кого не смотреть, уставился в окно и вышел у Лизского парка.

Ночь была холодной, тяжелой. Он старался держаться в тени и не попадаться на глаза ни геям, ни тем, кто на них охотится. Компанию ему составляли лишь крысы, тьма да теснящиеся в голове мысли.

Он свернулся комочком под деревом, но сон не шел. Лежал не шевелясь, чтобы не привлекать внимание.

Едва забрезжил рассвет, он покинул свое пристанище. Из жестяной коробочки, к своему удивлению, извлек почти шестьдесят фунтов. Коробочку выбросил, деньги сунул в карман.

Поискал кафе, чтобы перекусить и согреться.

Сидя за чашкой горячего чая, он вдруг подумал, что полиция никогда его не найдет, если он станет невидимкой. Превратится в тень.

Сердце болело от жалости к самому себе и от горя.

Джанин мертва. Сам он не человек, а всего лишь тень. Они оба мертвы.

Он подумал о своей красивой мечте. О том, чего в его жизни теперь не будет никогда. О том, что потерял, не успев обрести.

Синее‑синее небо. Зеленый луг.

Любовь.

Кинисайд.

Вот кто во всем виноват. Вот кто должен быть наказан.

Пистолет в кармане огнем обжигал ногу. Он прикоснулся к нему, как к горячему кирпичу.

Ему больше нечего терять. У него нет иного способа ответить на зло.

Он вышел из кафе. Почувствовал, как несет изо рта. Волосы, одежда – все было грязным и дурно пахло. Прохожие опускали глаза, шарахались в стороны.

Только, пожалуйста, не останавливайте меня. Не пытайтесь со мной заговорить. Не давайте возможности вас заметить.

Он превратился в гражданина параллельного мира, жителя города‑невидимки, города‑призрака.

Тайного города.

Майки пешком дошел до конца Вестгейт‑роуд, прямо до полицейского участка, и встал на противоположной стороне улицы.

Он наблюдал. И думал.

Ждал Кинисайда.

Его машина на стоянке, самого не видно.

Ничего страшного, он умеет ждать. У него богатый опыт.

Побежали минуты, потянулись часы. Он оставался на том же месте, только ненадолго отходя в туалет или забегая в кафе перекусить, но так, чтобы вид из окна не менялся. Майки наблюдал и представлял, как подойдет, когда Кинисайд сядет в машину, легонько постучит по стеклу, улыбнется и выстрелит. А потом уйдет прочь.

Но враг не показывался.

Майки даже начал подумывать, не прийти ли сюда на следующий день, как вдруг в дверях возникла ненавистная фигура.

Майки попытался сдержать волнение. Посмотрел во все стороны, чтобы перескочить улицу, когда в сплошном потоке машин образуется брешь.

Ни одной дырочки.

Он опустил руку в карман, обнял пальцами рукоятку пистолета. Снова сунулся на проезжую часть.

Опять неудача.

Его охватила паника – он упустит шанс. Кинисайд сейчас уедет.

Но Кинисайд почему‑то вышел из ворот и остановился на переходе.