Кристофер ожидал, что его будущее окажется примерно таким же, пока не переехал в общежитие, где встретил девушку, у которой никак не получилось открыть соседнюю дверь, держа ключ в одной руке и набитую вещами коробку в другой. Он почти отвернулся, не собираясь помогать, но подумал – неудобно, если соседка будет ненавидеть его. Он поддержал коробку, не дав ей упасть, и с этого все началось.

Теперь перед ним была роскошная зелень ботанического сада. Скворцы ныряли между ветвями ив, сжимая в клювиках темные зерна.

Кристофер подбежал к девушке.

– Прости, Эмбер. Задержался на консультации. Профессор любит сам себя слушать. Ты давно ждешь? – спросил он. У нее были занятия по рисованию, краска осталась под ногтями. Эта деталь отозвалась в нем приливом нежности, и он наклонился, чтобы коротко поцеловать Эмбер в лоб, а потом они пошли к беседке с видом на озеро. Они были молоды, как и их отношения – которые длились всего три с небольшим года. Они были влюблены и верили, что мир будет к ним добр. Кристофер собирался сделать его добрым.

И много лет все так и оставалось.

Воспоминания проносились мимо все быстрее, Кристофер взрослел. На выпускной церемонии они с Эмбер подписали шапочки друг друга и поцеловались под жарким майским солнцем. Уютный дом с подоконниками, уставленными ящиками с зеленью и свежесрезанными цветами в банках из-под молока. Поездки в Париж и уличная кошка, которая позволяла себя кормить, но никогда гладить. Регистрация брака, после которой они ели бургеры из закусочной, капая жиром на наряды из секонд-хенда, ее шелковое платье с заниженной талией, порванное у груди, и его нелепый бордовый костюм. А потом, через много лет, неожиданно: больница. Ребенок, который пришел в мир слишком рано и узнал тепло инкубатора раньше, чем тепло материнских рук.

Год за годом проносились в ускоренной съемке, в мелькании калейдоскопа, и вот наконец она очутилась в воспоминании, которое казалось отсыревшим и серым. Было утро, дождь колотил по окнам с такой силой, будто в них кидали камни. Эмбер свернулась на дальней стороне кровати, странно неподвижная, хотя за окном бушевала непогода. Ее волосы разметались по подушке, словно разжатые пальцы. Тихий страх. Кристофер протянул руку.

А потом…

Нет.

Это слово ворвалось в его память, затмив все. Портер отчаянно пытался проснуться. Он почти стряхнул хватку Мираэ, его сознание перестало быть окном для нее. «Нет, — говорило оно. – Нет».

Чужая память отвергала Мираэ, ее отшвырнуло назад. Прошлое в одно мгновение схлопнулось. Она снова оказалась в настоящем, прижав руку к тяжело поднимающейся груди. Рядом застонал Портер – еще спящий, но уже пробуждающийся.

Она выбежала из спальни, остановившись, только когда оказалась снаружи, и ощутила, как мягкий дождь касается ее лба. Она ждала, что вода успокоит ее, но что-то было не так. Погружение в его память дорого ей обошлось. Сердце по-прежнему бешено билось. Она чувствовала себя слабой, голодной и безумной. Она сжала руки, пытаясь заставить их перестать дрожать, но они не слушались, словно превратившись в испуганных зверьков.

Кристофер Портер наконец очнулся от кошмарного сна. Он не заметил, что фотография лежит лицом вниз на столике, не заметил, как мокрые следы на ковре медленно высыхают, превращаясь в воспоминание. Не заметил девушку, которая стояла за дверью его дома, слушая, как прерывисто бьется его сердце, когда он вытирает слезы, ошарашенный и уже забывающий, что именно ему приснилось.

Глава 19

Темой танцев выбрали «ревущие двадцатые». Грушевые деревья вдоль дорожки, ведущей к спортивному залу, украсили гирляндами с золотистыми огнями, а внутри, за входом, занавешенным золотой мишурой, трибуны завесили черно-золотыми принтами в стиле ар-деко.