Она уже набрала в грудь воздуха, готовясь задать вопрос, как ей вдруг стало дурно. Взгляд расфокусировался. Она отяжелела. Веки налились свинцом.

– What is with you, Mavie? Are you feeling sick?

– Nein, ich… no, I’m… I’m…

– Голова кружится?

– Угу.

– Обычное дело с бензодиазепинами. Но нокаутирующие капли для такой неженки, как ты, подойдут лучше.

Нет, Мави ничего не поняла. Нокаутирующие капли? Откуда… и зачем? Но как… И почему моя мать вдруг заговорила не по-английски?..

– Мави-Мави. Ты едва пригубила из бокала. Удивительно, что они вообще действуют. Наверное, ты не привыкла ни к алкоголю, ни к чему другому, да? Мави фон Науэнштайн? Родственнички, прости господи!

Почему мать дала мне нокаутирующие капли?.. И какие такие родственнички?

Мысли стали вязкими, словно мед. Она чувствовала, как ее покидают силы. Через несколько мгновений она уже не сможет пошевелиться. Девочка хотела встать, убежать, но была не в состоянии даже приподнять руку. Она, словно мешок, бессильно повалилась на диван и с трудом повернула голову, чтобы еще раз посмотреть на женщину.

И понять.

Она не моя мать.

58

Берлин, 11 часов 15 минут

Инга Бьорк

Ей было плохо, она была разбита. Пахло чем-то химическим, что-то вроде краски. Голова болела, но не от удара, скорее как от похмелья.

И было еще кое-что.

Кое-кто.

Он.

Она знала, что он здесь. Совсем близко. Хотя видеть она не могла, а слышала лишь собственное дыхание. Но было в точности как раньше. Ни одного человека она не чувствовала так, как его.

Брам Шпикер. Он же Штефан Болль. Он же Маркус Ферст.

Какая-то часть ее практически радовалась, что он жив. Что она нашла его. Что авария в Южном Тироле была инсценирована, и что их пути пересеклись в последний раз. Хотя и было очевидно, что будет дальше.

Финал.

Его финал. Его заветная мечта. Фантазия, поглотившая все и ставшая для него религией.

Она призвала себя сохранять спокойствие. Размышляла. Что случилось с Кирххофом? Брам его убил? Конечно, отказаться от услуг Бранда было ошибкой. В критических ситуациях он должен был находиться рядом. Но ждать его из Магдебурга она не могла. Она сообщила Кирххофу о своей находке, потом они вместе сорвались сюда, а потом…

– Мой… Ангел, – сказал кто-то. Он. Голос мягкий, как и раньше.

Ее голое связанное тело содрогнулась от ледяной дрожи. Дрожь страха, но и возбуждения. Ее тело помнило все, что они делили на двоих. Наркотики, секс и экстаз. Дикое желание. И боль…

* * *

– Ай!

– Тихо, а то не получится!

Она сжала зубы. Но от жжения в левой подмышечной впадине, где он водил татуировочной машинкой, перехватывало дыхание. Ее лицо перекосилось. Морфин, который он ей дал, почти не облегчал боли. Она жалела, что не проспала этот сеанс, как несколько других до этого. Но теперь она здесь. И в полном сознании.

– Сделаем паузу?

Она помотала головой. В этом нет смысла. Все до единой татуировки, которые сфотографировали, на которые смотрели и которые облизывали, нужно было свести. Большинство из них уже перекрыто новым шедевром Брама. Теперь настал черед особо деликатных и чувствительных мест. Ничего не поделаешь. Ничто не должно больше напоминать о прошлом. Хотя она понимала, что дело не только в тату. Что ей придется уехать из Лондона. Скоро.

Брам продолжал.

Догадывается ли он? Что она собралась уехать – с ним или без него? Она предупредила, что не сможет больше работать моделью, прочие подработки тоже останутся в прошлом.