– Почему вы думаете, что именно я вам нужна? Когда я… то есть, когда вы обо мне… то есть о моей ноге… – было ужасно неловко произносить правильные слова. Когда вы чувствуете сексуальное возбуждение при виде моей отсутствующей ноги.

Он боролся со слезами.

– Я думал, вы отнесетесь с пониманием. Потому как у вас есть опыт. Я же ни к кому больше не могу пойти, понимаете? Прошу вас, не оставляйте меня с этим один на один!

Она пожалела его. И кроме того, его деньги и ее любопытство… Неделю спустя она решилась продолжать.

Никогда она не забудет, как он обрадовался. В начале первого после долгого перерыва сеанса он ее обнял. Дольше, чем это было необходимо, но она разрешила.

Марлис посмотрела на часы. Ровно десять. Через три минуты он толкнет дверь, и…

Осознание того, что дело было не просто в странной склонности Штефана, а в его глубоком внутреннем конфликте с самим собой и своим влечением, пришло к ней не сразу. Подобно тому как очищаешь слой за слоем луковицу, он во время их совместных путешествий по его фантазиям страница за страницей открывал перед ней целые миры. Все вращалось вокруг физических деформаций. Он грезил о вещах, которые никогда не возбудили бы ее чувственность, как и девятьсот девяносто девять человек из тысячи. Так, например, ему хотелось присутствовать при ампутации. Положить пальцы на открытую рану. Потрогать осколки костей, сосуды, хрящи и околосуставные сумки. Понюхать. Он говорил о снах, в которых встречал жертв аварий, которые передавали ему свои части тел в подарочной упаковке.

– Вы хотели бы попробовать сами? – спросила она однажды, когда решила, что это слегка чересчур.

– Что вы имеете в виду?

– Ну… самому ампутировать. Отпилить что-нибудь, отрезать, оторвать…

– Нет, конечно! – запротестовал он и взглянул на нее в полном недоумении. – Конечно, нет!

Марлис почувствовала себя какой-то извращенкой и чуть было не извинилась за вопрос. Со Штефаном всегда стоило ждать сюрпризов.

Сеанс за сеансом ее страх перед темой акротомофилии несколько утратил остроту, говорить о фантазиях Штефана постепенно стало таким же обычным делом, как обсуждать погоду. То и дело ей приходилось сдерживать смех, иногда она не особо слушала, например, когда он начинал пересказывать сон, который ему снился уже несколько лет. Сон был столь запутанным и так нашпигован религиозными мотивами – ангелами, мифами и смертью в какой-нибудь неправедной троице или что-то подобное, – что у нее начинала болеть голова. Уже после третьего раза она в это время отключалась или давала волю фантазиям. В мире, свободном от обязательств. От домашних забот.

От Хайнца.

Оставалась минута.

Штефан любил совершать эти их совместные полеты в мир фантазий. Он признавался, что ему с ней спокойно, как уже давно ни с кем не было. Что с ней он совершенно преобразился. Что, пока они встречаются, он может проживать каждый день, не тяготясь своей особенностью. Ей это очень льстило, но одновременно и тревожило. Например, когда она хотела устроить себе продолжительный отпуск. В прошлом году они с Хайнцем месяц были в Азии, но сеансы со Штефаном продолжались по телефону. Хайнца это не беспокоило. Наоборот. Казалось, что с тех пор, как она стала для своих пациентов незаменимой, муж зауважал ее больше.

Дальше случилось нечто, что Марлис не очень могла себе объяснить. И не хотела глубоко копать. Она хотела лишь продолжения.

Сначала она просто радовалась наступлению понедельника. Однако с каждой неделей ее предвкушение росло вплоть до того, что она буквально стала считать дни до очередной встречи. В какой-то момент обнять Штефана при встрече стало для нее потребностью.

Однажды он спросил ее, хочет ли она показать ему это.