Они друг другу не подходят, – подумал Борхерт. Но, видимо, в этих кругах такое встречалось нередко. Вероятно, чтобы держать марку, соответствующую жизни в этом районе, они достигли каких-то компромиссов.

– Доброе, Борхерт! – поприветствовал его судебный медик Виктор Кольф. Его присутствие тоже можно было отнести к необычным вещам. Борхерт предположил, что службы, приехавшие на место первыми, объявили большую тревогу по всем возможным каналам. Едва ли он мог их за это винить.

– Доброе, Кольф. – Борхерт придержал стандартное, но часто неизбежное «Ну, что тут у нас?» Даже у него язык отнялся. И это после тридцати лет службы. Двадцать пять из которых в уголовной полиции, а десять последних – в ранге главного комиссара в убойном отделе. Кое-что ему повидать довелось. Утопленников, тела, расплавленные высоким током или раздавленные при падении с высоты, жертвы со множественными ножевыми ранениями, которые говорили об особой остервенелости убийцы. Однако преступления такого размаха он не видел ни разу. Могло показаться, что преступник испытывал наслаждение, кромсая этих двоих в их собственной постели.

«Преступник… или преступники?» – размышлял он. Для одного, пожалуй, многовато. Борхерт предполагал, что спрашивать Кольфа об этом пока рано.

– Видел уже? – обратился к нему судебный эксперт.

– Что?

– Сзади. На стене.

Борхерт обернулся. И обнаружил четыре большие буквы. Написанные кровью.

Мави.

– Мави… ma vie – «моя жизнь» по-французски? – спросил Борхерт.

– Нет, – возразил некто в униформе, стоявший за порогом комнаты и не собиравшийся входить. Борхерт подался вперед, чтобы слышать, что тот говорит.

– Нет… что?

– Его дочь так зовут. Мави.

Борхерта прошиб холодный пот, когда он представил себе еще одно бездыханное тело в этом доме – девочку, изуродованную подобным же образом. Он почти боялся задать вопрос.

– Она тоже здесь?

– Нет, мы не знаем, где она. Только нашли ее комнату, прямо напротив. Хотите посмотреть?

Борхерт согласился, обрадованный тем, что может покинуть наконец пыточную камеру.

Пока он шел за младшим коллегой, думал над тем, что же могло означать это послание на стене. Если это вообще было послание.

Конечно, это оно и было.

Борхерт знал, что первая мысль самая правильная. И она ему подсказывала, что эти четыре буквы, несомненно, связаны с преступлением. Иногда жертвы успевали перед смертью оставить указание на убийцу. Но в данном деле это исключено. Во-первых, жертвы были привязаны, во-вторых, девочка, как Борхерт ее представлял, не смогла бы учинить такое. Ни один человек не смог бы. «Только зверюга. Монстр», – думал Борхерт, подозревая, что это одно из тех немногих преступлений, которым он займется после работы дома.

Но что навело его на мысль, что дочерью хозяев была девочка? В конце концов, она вполне могла быть взрослой молодой женщиной, к тому же обеим жертвам уже, видимо, за пятьдесят.

Он вошел в комнату, куда его привел молодой коллега. Здесь было убрано, почти аскетично. Хотя в обстановке и цветах однозначно угадывалась девочка, могло показаться, что здесь давно никто не жил. Когда Борхерт думал о собственной дочери, на ум ему приходили постеры с музыкальными группами, плюшевые игрушки и бесконечные безделушки, которые она собирала до самого своего отъезда из родительского дома и не позволяла выбрасывать до сих пор. Здесь все выглядело иначе.

– О ней уже что-то известно? – спросил он коллегу.

– Да… Вроде бы ходит в Йоханеум. Я видел ее школьные тетради.