.. Но он тоже добрый!
Знаешь, он "генерала" извиняет; он говорит, что Blanche... что страсть, - ну
не знаю, не знаю, - вдруг повторила она, как бы заговорясь и потерявшись. -
Бедные они, как мне их жаль, и бабушку... Ну, послушай, послушай, ну где
тебе убить Де-Грие? И неужели, неужели ты думал, что убьешь? О глупый!
Неужели ты мог подумать, что я пущу тебя драться с Де-Грие? Да ты и
барона-то не убьешь, - прибавила она, вдруг засмеявшись. - О, как ты был
тогда смешон с бароном; я глядела на вас обоих со скамейки; и как тебе не
хотелось тогда идти, когда я тебя посылала. Как я тогда смеялась, как я
тогда смеялась, - прибавила она хохоча.
И вдруг она опять целовала и обнимала меня, опять страстно и нежно
прижимала свое лицо к моему. Я уж более ни о чем не думал и ничего не
слышал. Голова моя закружилась...
Я думаю, что было около семи часов утра, когда я очнулся; солнце
светило в комнату. Полина сидела подле меня и странно осматривалась, как
будто выходя из какого-то мрака и собирая воспоминания. Она тоже только что
проснулась и пристально смотрела на стол и деньги. Голова моя была тяжела и
болела. Я было хотел взять Полину за руку; она вдруг оттолкнула меня и
вскочила с дивана. Начинавшийся день был пасмурный; пред рассветом шел
дождь. Она подошла к окну, отворила его, выставила голову и грудь и,
подпершись руками, а локти положив на косяк окна, пробыла так минуты три, не
оборачиваясь ко мне и не слушая того, что я ей говорил. Со страхом приходило
мне в голову: что же теперь будет и чем это кончится? Вдруг она поднялась с
окна, подошла к столу и, смотря на меня с выражением бесконечной ненависти,
с дрожавшими от злости губами, сказала мне:
- Ну, отдай же мне теперь мои пятьдесят тысяч франков!
- Полина, опять, опять! - начал было я.
- Или ты раздумал? ха-ха-ха! Тебе, может быть, уже и жалко?
Двадцать пять тысяч флоринов, отсчитанные еще вчера, лежали на столе; я
взял и подал ей.
- Ведь они уж теперь мои? Ведь так? Так? - злобно спрашивала она меня,
держа деньги в руках.
- Да они и всегда были твои, - сказал я.
- Ну так вот же твои пятьдесят тысяч франков! - Она размахнулась и
пустила их в меня. Пачка больно ударила мне в лицо и разлетелась по полу.
Совершив это, Полина выбежала из комнаты.
Я знаю, она, конечно, в ту минуту была не в своем уме, хоть я и не
понимаю этого временного помешательства. Правда, она еще и до сих пор, месяц
спустя, еще больна. Что было, однако, причиною этого состояния, а главное,
этой выходки? Оскорбленная ли гордость? Отчаяние ли о том, что она решилась
даже прийти ко мне? Не показал ли я ей виду, что тщеславлюсь моим счастием и
в самом деле точно так же, как и Де-Грие, хочу отделаться от нее, подарив ей
пятьдесят тысяч франков? Но ведь этого не было, я знаю по своей совести.
Думаю, что виновато было тут отчасти и ее тщеславие: тщеславие подсказало ей
не поверить мне и оскорбить меня, хотя все это представлялось ей, может
быть, и самой неясно. |