Я вошёл в зал Боярской думы с толстой папкой в руках — отчётом Артёма Стремянникова. Федот с двумя гвардейцами встали у двери. Не для угрозы, просто для порядка. Хотя угроза тоже прекрасно считывалась.

Заняв место в кресле князя на возвышении, я окинул взглядом собравшихся. Человек двести пятьдесят. Старая аристократия Владимира, те, кого не арестовали прошлой ночью. Некоторые смотрели с затаённым страхом — а вдруг за ними придут следующими? Другие с плохо скрытой яростью — как смеет этот выскочка из Пограничья трогать их людей?

— Господа бояре, — начал я ровным голосом, — полагаю, вы хотите объяснений. Почему прошлой ночью были заключены под стражу сотни человек, включая глав Приказов, судей и офицеров.

Боярин Селезнёв, пожилой аристократ с седыми бакенбардами, поднялся с места:

— Ваша Светлость, это беспрецедентное нарушение… Вы арестовали половину государственного аппарата без предупреждения, без объяснений! Среди задержанных — представители знатнейших родов!

— Представители знатнейших родов, — перебил я, открывая папку, — которые годами грабили княжество. Систематически, организованно, безнаказанно.

Я поднял первую страницу отчёта:

— Звенигородский Пантелей Аристархович. Глава Судебного приказа. За два года получил взяток на триста тысяч рублей. Вот банковские выписки, — передо мной с глухим стуком легла тонкая папка. — Вот свидетельские показания, — ещё одна. — Вот записи переводов, — ещё одна.

Лица собравшихся перекосились, будто те хлебнули уксуса. В глазах многих забрезжило понимание. Судя по дрожащим губам началась мысленная ревизия собственных грехов.

— Кисловский Николай Макарович. Руководитель Таможенного приказа. В его ведомстве числятся триста сорок семь сотрудников. Реально работают сто восемьдесят. Остальные — «мёртвые души», получающие жалованье, но никогда не появляющиеся на службе. За три года украдено восемьсот тысяч рублей.

Ещё страница:

— Главный интендант армии. Завышение цен на военную форму в четыре раза. Двести двадцать тысяч рублей разворовали на одной только закупке.

Я методично перечислял преступления, называл имена, озвучивал суммы. С каждым новым пунктом лица бояр становились всё мрачнее. Кто-то бледнел, кто-то краснел, но все молчали.

— Общая сумма хищений, — закончил я, захлопывая папку, — минимум четырнадцать миллионов рублей за последние пятнадцать лет. Это годовой бюджет всего княжества. Десять раз.

Тишина. Потом взорвалась.

— Это клевета! — вскочил боярин Мстиславский. — Вы не можете судить людей по каким-то бумажкам!

— Эти «бумажки», — ледяным тоном произнёс я, — называются уликами. Представьте себе, именно так работает правосудие. Всё заверено печатями, подписано, задокументировано.

— Вы превысили полномочия! — подал голос другой боярин. — Арестовывать без санкции суда…

— Здесь нет власти выше моей, — в моём голосе, расходясь волнами зазвучала Императорская воля. — Я князь Угрюмский и Владимирский, правитель этих земель, и моя воля здесь — закон! Вы сами выбрали меня, господа. Выбрали для того, чтобы навести порядок в этом княжестве. Именно это я и делаю.

Встал, опёрся руками о стол, глядя на них сверху вниз:

— Вы хотели сильную руку? Получайте. Закон един для всех. Для министров и писарей. Для бояр и простолюдинов. Вор остаётся вором, независимо от того, какой герб висит над его воротами. Титул — это ответственность, а не щит от правосудия.