Три казни и десятки судебных приговоров показали, что я не блефую. Амнистия показывает, что я не маньяк, жаждущий крови. Я прагматик, который использует самый эффективный инструмент для каждой задачи. Для Звенигородского нужна была виселица — слишком много крови на руках. Для мелкого чиновника, укравшего пару тысяч, достаточно страха и условного срока.

Мне не нужна гора трупов. Мне нужно работающее государство, где воровать боятся. И я его получу.

Пора было заканчивать:

— Господа, я скажу это только один раз, и прошу вас запомнить мои слова. Если мне потребуется перевешать всех, кто долгие годы грабил это княжество, чтобы вернуть сюда закон — я это сделаю. Без колебаний. Без сожалений. Я пришёл сюда не для того, чтобы править ворами и казнокрадами. Я пришёл сюда, чтобы построить государство, где закон работает. Где чиновник служит народу, а не набивает собственные карманы. Где боярин защищает своих людей, а не грабит их.

Сделал шаг вперёд:

— Как раньше здесь больше не будет. Времена изменились. Либо вы примете новые правила, либо я сломаю вас всех. По одному. Медленно и методично. Я верю, что вы можете жить по закону, но эта вера не бесконечна. Выбор за вами.

Развернулся и вышел из зала, не дожидаясь реакции.

Глава 6

Евсей и Гаврила последовали за мной. В коридоре второй негромко присвистнул:

— Ну ты их застращал их, князь. Думаю, половина сейчас штаны меняет.

— Пусть боятся, — коротко ответил я. — Страх — единственное, что они пока понимают. А условные приговоры — это не милость. Это удавка на шее. Десять лет они будут ходить по струнке, зная, что одно нарушение — и отправятся в каменоломни.

Евсей усмехнулся:

— Хитро. Они думают, что ты им жизнь подарили, а им просто поводок накинули.

— Именно, — подтвердил я. — Мне не нужны мёртвые казнокрады. Мне нужны живые чиновники, которые боятся украсть даже копейку. И теперь они у меня будут.

* * *

На следующее утро во дворец пришла делегация из десяти бояр. Не самых влиятельных, но и не последних людей в Владимире. Боярин Фёдор Добронравов, боярыня Терентьева, Граф Воронцов Арсений Климентьевич, новый глава рода, и другие. Они попросили аудиенции, и я принял их в малом зале.

Добронравов, аристократ средних лет с пышными усами, говорил от имени всех:

— Ваша Светлость, мы пришли засвидетельствовать нашу поддержку. То, что вы сделали… Многие из нас годами молчали, видя, как воруют. Боялись говорить. Боялись, что нас обвинят в наговоре или самих запишут в заговорщики. Веретинский казнил за меньшее.

— И что изменилось? — сухо спросил я.

— Вы показали, что закон сильнее связей, — ответила пожилая боярыня Терентьева. — Звенигородский считался неприкасаемым. У него были друзья в каждом Приказе, родственники среди княжеских советников. Но это не спасло его от виселицы. Вы доказали, что никто не выше закона.

Граф Воронцов тактично добавил:

— В городе говорят… говорят, что пришёл князь, который не боится знати. Который судит по делам, а не по гербам. Простолюдины в трактирах поднимают кружки за ваше здравие.

Арсений Воронцов стоял в центре делегации — и его присутствие здесь говорило больше, чем все речи Добронравова. Граф потерял обоих сыновей по моей вине. Технически они напали первыми по указке Лидии Белозёровой, но для отца это не имело значения — мёртвые дети остаются мёртвыми. Он мог выбрать месть, как его старший брат Харитон.