К обеду Владимир гудел, как потревоженный улей. Слухи об амнистии разлетелись по всему городу. Родственники арестованных штурмовали дворец, требуя объяснений. Как именно вернуть? Куда нести? Что будет, если не успеть?

Савва Михайлович, мой мажордом, докладывал каждый час:

— Ваша Светлость, у ворот дворца собралось человек пятьдесят. Просят аудиенции. Кричат, что не понимают условий.

— Пусть идут в казначейство. Артём им всё доступно объяснит. Кто не понял на заседании Думы — сейчас поймёт, когда увидит очередь.

К вечеру первого дня пришли первые смельчаки. Пятнадцать человек. Мелкие чиновники — писари, приставы, таможенники. Суммы от пятисот до пяти тысяч рублей. Артём прислал список с комментариями. Я изучил его, попивая остывший кофе.

Мелкая рыбёшка поплыла первой. Умные. У них суммы небольшие, вернуть могут. А вот крупные воры ещё думают, надеются, что пронесёт. Нет. Не пронесёт. Что ж, у них есть время подумать. Тринадцать дней, если быть точным.

На второй день очередь в казначействе растянулась на полквартала. Я не пошёл туда лично — не хотел давить присутствием, — но Крылов принёс подробный отчёт.

Люди несли деньги в мешках, чемоданах, свёртках. Кто-то приходил с банковскими чеками, кто-то с горстью серебра — копил десятилетиями, по алтыну за услугу. Лица у всех были разные. Кто-то испуганный, кто-то озлоблённый, кто-то облегчённо выдыхал, получив расписку.

Один седой таможенник плакал, отдавая тощий мешок с монетами:

— Это на старость откладывал…

А стоящий рядом с ним не менее седой товарищ поддел едко:

— Ага, когда купчин обувал на взвешивании груза, тогда о старости и думал. Мне-то не ври, Никодим.

Таможенник только всхлипнул тише.

Артём работал без отдыха. Проверял каждую расписку дважды, сверял суммы с досье, контролировал помощников. К концу второго дня собрали уже сотню тысяч рублей. Мелочь по меркам украденного, но показательная. Мелкие взяточники ломались первыми. Страх каторги пересиливал жадность.

К исходу третьего дня Артём доложил:

— Ваша Светлость, первая волна схлынула. Четыреста тридцать семь человек вернули деньги. Общая сумма — сто семьдесят три тысячи рублей. Все мелкие — писари, приставы, таможенники, судейские клерки.

— А крупная рыба?

— Молчит. Боятся, но ещё не сломались. Думают, может пронесёт бурю. Или пытаются найти способ вернуть не всё.

— Пусть думают. Осталось одиннадцать дней. Время работает на меня.

Утром четвёртого дня ко мне пришёл боярин Мстиславский. Тот самый, что также выдвигал себя на престол княжества, и на последнем собрании Думы дрожащим голосом спрашивал, что делать, если денег нет. Савва доложил о его приходе, и я велел впустить немедленно. Мог бы перенаправить его в казначейство, но это было бы стратегически неверно. Важно было показать, что власть открыта к диалогу. Что нам можно смело нести свои наворованные богатства и каяться.

Аристократ вошёл — и я едва узнал его. Бледный, осунувшийся, с синяками под глазами. Не брился, судя по щетине. Руки подрагивали, когда он снял соболиную шапку.

— Ваша Светлость, — голос хриплый, словно от бессонницы, — я хочу воспользоваться амнистией.

Я кивнул, указывая на кресло напротив:

— Садитесь. Сколько украли? — а сам одним глазом глянул в досье, где Артём любезно расписал все необходимые данные.

— Пятьдесят три…

Моя бровь поползла вверх.

— … тысячи? — голос собеседника дрогнул.

Он замолчал на полуслове, словно споткнулся о невидимую преграду.

— Вы у меня спрашиваете?

— Нет-нет! Шестьдесят восе… — выдавил он наконец.