Я качнул головой, окатив его холодным взглядом, и посмотрел в окно, словно потерял интерес к разговору. Выдержал паузу. Долгую. Очень долгую. Достаточно долгую, чтобы он начал потеть. Явно пытался прикинуть в уме, сколько успели откопать.

Он сглотнул:

— Восемьдесят четыре… — на меня уставились испуганные глаза.

Я милостиво кивнул.

— … тысячи рублей за последние годы, — выпалил он скороговоркой. — Взятки, откаты, фиктивные контракты. Я не буду отпираться.

— Мудро с вашей стороны. Сколько готовы вернуть?

— Семьдесят тысяч наличными. Всё, что есть в банке и дома. Плюс загородное родовое поместье — продам, вырученное тоже в казну. Оценочная стоимость пятнадцать тысяч. Верну всё до копейки.

Я откинулся на спинку кресла, изучая его. Боярин смотрел в пол, пальцы нервно теребили край шапки.

— Успеете продать поместье за оставшиеся дни?

— Продам за неделю, хоть в три раза дешевле рыночной цены, — выпалил он отчаянно. — Лучше потерять деньги, чем свободу. У меня трое детей, Ваша Светлость. Если я отправлюсь на каторгу…

Я поднял руку, обрывая его:

— Мудрое решение. У вас ещё есть время. Принесёте всю сумму, получите условный приговор. Десять лет без права на госслужбу. Но на свободе.

Мстиславский выдохнул так, словно его душили, а теперь отпустили:

— Спасибо, Ваша Светлость. Спасибо…

Когда он вышел, я подошёл к окну. Первый крупный боярин сломался. Остальные увидят — и побегут. Стадный инстинкт работает не только у овец. Страх заразителен. Особенно когда время поджимает.

К вечеру четвёртого дня Крылов принёс новости:

— Началось. После Мстиславского ещё четверо крупных чиновников пришли в казначейство. Суммы от тридцати до ста двадцати тысяч. Завтра ожидаем больше.

Он оказался прав. На пятый день казначейство превратилось в улей. На два квартала растянулась та очередь. Вот только стояли в ней слуги, а не сами бояре. Даже здесь заботились о собственном комфорте. Так или иначе приходили аристократы, чиновники, судьи, офицеры. Несли мешки с золотом, банковские чеки, расписки о продаже имущества. Артём не покидал кабинета, проверяя каждую расписку дважды.

Вечером пятого дня он доложил, шатаясь от усталости:

— Ваша Светлость, за два дня собрали… девятьсот тысяч рублей. Ещё восемь человек продают недвижимость, принесут деньги через несколько дней. Итого около миллиона.

Крылов добавил:

— Боярин Селезнёв продал городской особняк за сутки. Покупатель — некий купец, воспользовался моментом, купил в два раза дешевле рыночной цены.

Я усмехнулся, не испытывая особой радости:

— Поздравим этого предприимчивого купца. Рынок недвижимости рушится. Продавцы в отчаянии, покупатели диктуют цены. Кто-то наживается на чужой беде. Обычное дело. Меня интересует только одно — чтобы деньги дошли до казны.

Миллион рублей за пять дней. Две трети годового бюджета Владимира. И это только начало. Впереди ещё девять дней. Страх разгонялся, набирая обороты, как снежный ком с горы. Скоро он превратится в лавину.

На шестой день арестованные в камерах тюрьмы наконец поняли, что происходит снаружи. Родственники приходили на свидания с новостями — о казнях, о каторжных приговорах, о двухнедельной амнистии. О том, как на свободе люди платят и выходят на волю с условными сроками. А они сидят за решёткой, и время утекает, как песок сквозь пальцы.

Да и сами семьи давили на тех, кто ещё не был арестован, но засветился в досье Артёма. «Верни деньги, пока не поздно, дурак! Посмотри, что случилось с Звенигородским. Хочешь на виселицу⁈» И люди возвращали. Не из раскаяния.